— На той стороне Жанадарьи не будете? Правый берег Жанадарьи ему не нужен был. Ведь к Маману он собирался, а не к казахам и не к русским.
— В этот раз не буду, — ответил он.
— А в другой?
— В другой перееду.
— Возьмите тогда сына с собой.
Удивляла нынче своего мужа Кумар. И твердостью, и решительностью, и мудростью удивляла. И тайной какой-то.
— Зачем сына-то? Мал еще. В седле не удержится… Она улыбнулась, показала свои ясные жемчужинки зубов.
— К тому разу подрастет. А седло ему обошью бархатом. Настоящим джигитом будет на коне.
Не понял жену Мыржык. Ни седло, ни стремена, ни бархат не объясняли тайну. Повторил сказанное:
— Зачем сына-то?
— Вы же к русским поедете. Хотели вместе с Маман-бием дойти до русского царя, передать ему желание народа нашего быть братом России. Или передумали, повелитель мой?
Такое передумать нельзя. Что говоришь?
— Если не передумали, то седло Ерназару обошью бархатом…
— Зачем? — в третий раз спросил Мыржык. Чтобы увидели русские будущее наше. Не кончается на нас народ каракалпакский, живет и будет жить в детях наших…
Широко открыл глаза свои Мыржык.
Ты не дочь Есенгельды! — произнес он растерянно. — Ты дочь самой степи…
— Я дочь каракалпака… — ответила Кумар. Он тронул рукой нежное лицо Кумар.
— Я возьму с собой сына, покажу его русским…
— Покажите, повелитель мой.
Жесткая рука Мыржыка коснулась и Ерназара, но он не проснулся, не вздрогнул. Понял, должно быть, что это рука отца.
Кумар сказала:
— Он будет красивым и сильным. Его полюбят люди.
— Да, да, — заулыбался Мыржык. — Мой сын будет красивым и сильным. Он внук Султангельды.
И еще попросила Кумар:
— Когда решите вернуться домой, оставьте Ерназара в России.
Загадки следовали одна за другой, и ни одну из них не мог сам отгадать Мыржык. Не отгадал и эту. А надо было отгадать. Тревогу вселила она в серце бия.
Испуганный, он уставился на жену:
— Зачем?
— Пусть русские воспитают Ерназара. Кроме силы и красоты ему нужны доброта и мудрость…
Опять была права Кумар, но правота ее больно отозвалась в бие: сердце-то у него не каменное, сжалось оно. Однако боль минует, знал это Мыржык. Сказал потому:
— Будь по-твоему, женщина…
39
Сказывают: лег волк у заячьей норы и стал ждать, когда отощает косой и вылезет наружу, в пасть серому. И дождался ведь…
Без еды долго не продержишься. Почти разорили аул Айдоса триста нукеров да триста коней. Скоро самих аульчан съедят и косточки обгложут.
Что разорили хивинцы аул, видно даже по дымам. Все меньше и меньше их в весеннем небе. А если мало дымов, значит, и мало очагов. Без очага же не сготовишь ни тураму, ни байсабайлу. О жареной баранине с луком и говорить нечего. Перевелись бараны в ауле,
По ночам нукеры выезжают в степь поохотиться на заблудших овец и коров. Но сколько коров может заблудиться в степи! Хорошо, если одна. А то ведь и ни одной. Однако нукеры возвращались с охоты не пустыми, гнали впереди себя скотину рогатую. Смотрел на это дело Айдос и вздыхал горестно. Разбой чинили хивинцы. Отнимали у степняков их добро. Черную славу грабителей добывали себе воины хана.
Хотя одни ли воины хана грабят несчастных степняков. Нукеры кунградского правителя собирают дань с аульчан таким же способом. Только делают это не ночью, а днем и объявляют грабеж подношением подарка великому суфи.
Да, голодным волком залег в камышах Туремурат-суфи и ждет, когда вылезет из своей норы Айдос. Вылезет и попадет в его лапы, цепкие, беспощадные.
Волчья ненависть жила в суфи, хотя повадки у него были лисьими. Лисья была и душа правителя Кунграда: коварная, лживая, лицемерная. Хитрил он, не хотел открыто броситься на Айдос-калу.
— Сами сдадутся, — говорил он своим сотникам. — У них только сил осталось, что поднять руки и просить пощады.
— Для того чтобы сдались горожане, надо войти в город, — отвечал Бегис, глава кунградского войска.
— Ангел мой, ты прав. Для того чтобы пленить горожан, надо войти в город. Пусть брат твой откроет нам ворота Айдос-калы. — Говоря это, суфи смотрел на Бегиса такими чистыми глазами, будто просил не об измене старшего бия своему народу, а о простой услуге одного брата другому. — Пусть откроет ворота! — повторил он.
Бегиса передергивало от этого лицемерия суфи, который знал, какая высокая стена вражды стоит между сыновьями Султангельды, и притворился, что не знает.
— Айдос не откроет ворота.
— Да, да, — лицемерно сокрушался суфи. — Он упрям, нам известно это. Но, ангел мой, упрямство можно сломить, открыв заблуждающемуся истину.