Понял, бии!
Чалый под доброй плеткой поспешил за гнедым и вороным, настиг их у подножия холма, поравнялся, и дальше степной тропой кони пошли уже рядом, стремя в стремя.
Постояв на песчаном гребне минуту-другую и тем как бы простившись с гостем, Айдос вернулся в юрту.
Безмолвна была юрта. Бии пребывали в том же состоянии испуга и растерянности, в какое их поверг своим появлением посланец хана. Орынбай, едва не убивший своим презрительным смехом не названного еще хана, теперь смотрел на Айдоса виновато, стыдился вроде бы сотворенного только что и ждал укора. И все ждали укора. Но иные слова произнес Айдос, и не было в них гнева и обиды, были досада, боль разочарования и великая тоска.
— Не пришло время собрать наши пальцы в кулак, — сказал Айдос, опускаясь на красный ковер почета. — Смотрим мы все в разные стороны. И стороны эти — Хива, Бухара, казахское ханство. Кабул уже выбрал свою сторону и направил туда коня. Последуем и мы его примеру. Оседлаем черных коней измены нашему делу и поскачем прочь от этой юрты, в которой наши отцы решали судьбы своего несчастного народа.
Бии молчали, а должны были кричать негодующе: в измене обвинил их Айдос. Может ли степняк снести такое? Но вот снесли. Прав, видно, был Айдос.
Правда, не все. Умный, рассудительный и гордый Маман сказал:
— Не поскачем.
— Отчего же? — скривил губы Айдос.
— Некуда скакать.
— Степь широка. Дорог не счесть…
— Степь широка, верно. И дорог не счесть, да отцы завещали нам одну: в русское ханство.
— Да, да! — вспомнили вдруг бии завещание отцов, загалдели, устыдившись своей беспамятливости. — Да, да!
Айдос поднял руку, утихомиривая биев, хотя их галдеж был теперь сладок ему и как целебный настой из трав исцелял нанесенные ими же раны. Утихомирил все же. И в тишине произнес:
— Маман-бий! Бог, должно быть, подсказал вам те слова, что услышали мы сейчас. Да, к русским надо протянуть руку за помощью, не простят нам сыны и внуки забывчивости нашей. Только как пожмут русские нашу руку, если нет единства у нее?
— Не пожмут, — согласились бии.
— Да, верно, — повторил за биями Айдос. — Только объединившись, мы и защититься сможем, и пожать по-братски руку русских.
— Ханство, значит? — бросил опять, как камень, свое старое Орынбай. Правда, бросил без насмешки теперь, и не в Айдоса, а просто так, чтобы освободиться от давящей его тяжести.
— Ханство! — утвердил Айдос. — Каракалпакское ханство.
— Ойбой! — испуганно вскликнул Ещан-бий. — Трудную дорогу мы выбираем, братья. Не потерять бы коней в пути…
— Не потеряем, — успокоил его Айдос. — А потеряем, так ведь только коней. Сердце сбережем.
9
У самого озера, когда за его прибрежными камышами стал виден холм и на нем нарядные юрты Бегиса и Мыржыка, хивинец спросил Али:
— Куда ведешь нас, каракалпак?
— К месту, где душа и тело ваши будут пребывать в покое и радости.
— Ха, ты оказывается, знаешь, чем лечить недуг сердца.
Али насторожился.
— Или вы были здесь, бек?
Тихим смехом ответил хивинец. Что-то сладкое, видно, вспомнил, облизнулся вроде бы.
— Был… Здесь-то и занемог.
Еще больше насторожился Али: уж не Мыржык ли с Бегисом влили яду в сердце этого племянника хана своими жалобами на старшего бия!
— Это аул младших братьев Айдоса, — пояснил Али. — Молодой аул, юрты недавно поставили здесь, место необжитое.
Кабул добавил свое, охотничье:
— Чудное место! Птицы бегающей и плавающей не счесть. Из-под копыт коня стаей взлетают. Голыми руками брать можно.
— Голыми?! Хорошо бы, — опять засмеялся хивинец. — Веди, веди нас, каракалпак, в свое сказочное место.
Не о тех птицах, что гнездятся в камышах, говорил, Посмеиваясь, хивинец. Это и охотник Кабул понял.
— На кого любите охотиться, дорогой бек? — поинтересовался Кабул, глянув при этом лукаво на хивинца, вроде бы подбивал его на откровенность. Учуял какую-то тайну за словами бека. Веселую тайну.
— На бегающую, — ответил хивинец, хихикая.
— Охотясь и занемогли?
— Занемог… Сердце потерял. Встретил тут у колодца молодуху красоты невиданной. Звезда синего неба, нет, луна среди звезд. Что лицо, что стать! Дева роз.
— Жена Мыржыка, видно, — закивал головой одобрительно Кабул. — Все джигиты, говоря о ней, цокают языками.
— И я уподобился цокающему. Напоила коня моего и мне обещала пиалу чая, если спешусь и загляну в юрту. Заглянул бы, да торопился к Айдосу передать приглашение хана. Служение правителю, сами понимаете, первое дело, грех замешкаться в дороге.