— Что так? — поднял удивленно брови суфи.
— Позвал все же к себе Айдоса хан.
Светлое лицо суфи потемнело. Под неистово белой чалмой оно показалось братьям черным. Не связанного? — прошептал суфи.
— Не связанного, — тоже тихо, словно повторяя что-то недозволенное и страшное, произнес Мыржык. — На коне и со стремянным, пастухом Доспаном.
— Может, во дворце свяжут, — не веря в то, что произносит, сказал Бегис. — Хан поставил виселицу на базарной площади.
— Не для Айдоса, — отбросил слова Бегиса суфи. — Казнит хан муллабачу, бедного юношу туркмена, поднявшего голос против бога. Айдос с небом в ладах… А если не в ладах, так никто о том не узнает. Вы же, ангелы мои, брата своего в богоотступничестве не обвините?
— Нет! — уверенно ответил Мыржык.
— Не-ет, — колеблясь, повторил Бегис.
— Значит, не о боге пойдет речь между Айдосом и ханом, — сказал суфи. — Речь пойдет о народе. Еще одну шкуру постарается содрать с несчастных каракалпаков хан. — Суфи изобразил на лице такую скорбь и такую муку, что нельзя было'не поверить в сострадание правителя Кунграда бедным каракалпакам. Он и пальцы свои, бледные и худые, приложил к краешкам глаз, будто остановил слезу, готовую скатиться на щеку. Была ли слеза, неведомо. Должна была быть, на то и поднята рука и проведена по векам. — Уж и не знаю, как помочь обездоленным, — растроганно произнес он. — Были бы рядом…
Мыржык, сам готовый расплакаться, поспешил успокоить хакима:
— Будут рядом… Еще двадцать джигитов покинули аул Айдоса… Гаснут очаги на земле старшего бия.
— Много ли там еще дымящих?
— Немало… — ответил Бегис за Мыржыка. Он сожалел, что силы брата не убывают, что род кунграда по-прежнему верен Айдосу.
Зло глянул на Бегиса Мыржык:
— Каждый день мы гасим по одному очагу. Дней в месяце сколько? Столько и исчезнувших дымов.
Медленно перекочевывали степняки из аула Айдоса в аул Мыржыка и Бегиса, и это раздражало суфи. Старший бий сближался с Хивой; сблизившись же, он окрепнет, люди его станут людьми хана. Грозная сила может обрушиться на Кунград. Надо как можно скорее выдернуть из-под Айдоса кошму. Без аульчан он не нужен Мухаммед Рахим-хану. Никому не нужен. Одинокого и воробьи заклюют.
— Ангелы мои, вы узнали, где свет, а где тьма, — будто читая молитву, проговорил суфи. — Тьма — там, за высоким холмом Айдосова аула, за стенами Хивы. Восторжествует эта тьма, и вечная ночь ляжет на степь — без рассвета, без дня. В темноте люди незрячие. Откройте им глаза, ангелы мои. Укажите им путь к свету. Поведите за собой!
Голос суфи окреп. Печаль, звучавшая прежде в каждом слове его, исчезла, истаяла будто. Радость окрасила их. Перед братьями был теперь не угнетенный болью душевной человек, а окрыленный борец, вдохновенный проповедник. Лицо его снова стало светлым, борода без сединки распушилась, вроде вздернулась горделиво. Взлетающего беркута напоминал сейчас суфи.
Загоравшийся от малой искры Мыржык спросил доверчиво:
— Будут у моего народа свои мечети с минаретами, свои медресе?.. Свои шумные базары?.. Город свой?
«Конечно, будут, — надо бы ответить Туремурату-суфи. — Что стоит бросить пучок травы голодному телку! Трава-то под ногами». Но побоялся. Бросить пучок травы — проглотят степняки и тут же начнут донимать хакима: «Дай еще! Сыпь золото! Вози камни для мечетей! Поднимай стоны». А золота нет. И камня нет. Ничегошеньки нет.
Да и зачем степнякам свой город? Есть Кунград, не больно велик и не очень хорош — селение большое. Однако имя носит рода каракалпакского. Его и поднимать им, в ном стапить медресе и мочети, на его площади устраивать шумные базары.
Не скажешь такое Мыржыку. Отвернется от суфи, от его великого дела и людей своих уведет. Потому сделал вид хаким, что не слышит слов юного бия, вроде с богом говорил и был там, наверху. А оттуда не слышно мирское, земное. Глаза свои устремил хаким в стены, в ковры пушистые, в развешанное на них оружие.
В саблях и кинжалах нашел ответ для Мыржыка.
— Где тридцать джигитов ваших? — неспешно спросил он.
— За белым озером! — отвечал Мыржык.
— Скот пасут? — притворился незнающим суфи, будто не ведал, для чего собирают джигитов в низине.
— Сами пасутся, — пояснил Бегис. Джигитами занимался он… Считал себя военачальником.
— Корм-то для них есть?
— Пока камыш да кустарник. Его рубят.
— Старший кто?
Мыржык засмеялся: не догадывается суфи, кого братья сделали еликбаши — пятидесятником.
— Жандулла Осленок.
Засмеялся и суфи: оборвыша сироту даже в мыслях не представишь себе еликбаши.