Жалость к этому несчастному беглецу и даже брезгливость, что жили только что в Орынбае и мешали с должным вниманием относиться к сказанному, вдруг сменились восхищением перед мудростью суфи. Бий готов был тут же сесть на коня и скакать в Бухару.
Однако скакать в Бухару было еще рано. Суфи остановил бия словами:
— Хорошо, если бы вместе с нами поехал Маман. Степь должна предстать перед очами светлейшего из светлейших хотя бы тремя правителями.
— Поедет, — заверил Орынбай. — Маман-бий не любит Хиву.
— Не любит… — задумчиво посмотрел куда-то в невидимое суфи, словно там был аул Мамана. — Не любит? Должен ненавидеть, должен проклясть и хана, и Айдоса!
Способен ли Маман проклясть хана и Айдоса, бий не знал. Не произносил Маман страшных слов. Мягок и рассудителен был. Но если суфи нужны страшные слова, пусть возьмет их.
— Проклянет! — твердо сказал Орынбай. Усомнился суфи в решительности Мамана. Дважды
посылал он Мыржыка к «русскому бию», и дважды тот вернулся ни с чем. Попытать третий раз счастья, что ли? Вместе с Мыржыком отправить Бегиса? Тот похитрее и потверже. Против мягкости твердость нужна.
— Где ангелы мои? — спросил суфи неведомо у кого. На Орынбая не посмотрел он, да и мог ли с просьбой своей обратиться к бию… Мог ли обидеть хозяина поручением, достойным лишь слуги. Таинственную силу вроде на помощь призвал. И она тотчас выполнила его желание.
В юрту вошли Бегис, Мыржык и Даулетназар. Сын Орынбая тоже стал ангелом суфи, услышал слова кунградского хакима.
«Святой, что ли? — удивился Орынбай. — Может, и настоящие ангелы с ним в родстве?»
— Мыржык, конь твой утомился в дороге, и ты измучился, — произнес суфи едва слышно, будто не конь нес молодого бия по степи, а сам хаким и сил осталось лишь столько, сколько нужно на эти несколько слов, обращенных к Мыржыку. Глаза полузакрытые смотрели на джигита с состраданием, грустно смотрели. Мог ли не воскликнуть Мыржык:
— Я весь в вашей воле, великий суфи!
— Знаю и все же не решаюсь приказывать тебе. Только просить, ангел мой!
Говорите, суфи!
— В третий раз придется съездить к Маману. В третий раз обратиться к его совести и мужеству. Настоящий сын своего народа не может не откликнуться на мольбу народа, не может не встать на его защиту. Призови к этому Маман-бия.
Мыржык вскинул голову, желая, видимо, объяснить суфи, что призывал Мамана и что старания его не нашли отклика. Но не пожелал объяснения суфи. Продолжил начатое, повысив голос, и тем остановил порыв Мыржыка:
— Чтобы понял всю важность нашего обращения Маман, вместе с тобой поедет Бегис. Он подтвердит сказанное мною здесь, в юрте Орынбая, и напомнит бию о быстро бегущем времени и о не слишком великом терпении нашем. На ожидание ответа нам дано лишь несколько дней… — Суфи медленно повернулся к Орын-баю и сказал:- Всякое дело, кроме смерти, надо выполнять, не откладывая на завтра. Пусть твои люди готовят коней в дорогу. Нам надо побыстрее добраться до Бухары.
— К утру кони будут готовы, суфи.
— Вот и хорошо. Два дела начнем сразу. А третье, — Туремурат-суфи глянул на сына Орынбая, — третье возложим на Даулетназара. Ангелочек соберет джигитов аула и раздаст им оружие. Мои парни научат их рубить головы. К нашему возвращению хочу видеть моего третьего ангела если не жузбаши, то хотя бы елик-баши…
— Будет выполнено, великий суфи, — гордо ответил Даулетназар.
— Верю, верю, ангел мой.
Слова как неожиданно возникли на губах суфи, так неожиданно и исчезли. Он склонил голову на подушку и сразу уснул. Ровный храп разнесся по юрте.
Джигиты осторожно поднялись с паласа и так же осторожно вышли. Остался один Орынбай.
Сумасшедший день выдался для мангытского бия. Было тихо, мирно в его ауле. Прилетела вдруг птица с подбитыми крыльями, раненая будто. Смерть настигала ее. Обогрелась, насытилась и простилась со смертью. Стала крепнуть на глазах, стала махать крыльями, кричать стала. Мала оказалась для нее юрта Орынбая. Подай ей аул, степь всю подай, весь мир.
«Вот ведь как бывает! — подумал Орынбай. — Приютишь несчастного — и рабом становишься: куда несчастье, туда и ты, на край земли уведет».
С этой нерадостной мыслью лег спать Орынбай. Долго ли спал, не заметил. Разбудил его суфи в полночь. Одеваться стал и принудил бия подняться с курпачи.
— Позавтракаем? — спросил гостя сонный Орынбай.
— Э-э, пустое, — дороге… Собирайся! ответил суфи. — Пища волка на дороге… Собирайся!