— Люди! — остановил аульчан Айдос. — Сыны мои, не троньте гостей. Это комары одной ночи. До утра лишь хватит им скотской крови. Днем при свете справедливости такие не живут. Пусть уйдут сытыми. Упорствуя, вы предадите огню зимовку, породите стон и плач матерей своих…
Аульчане отступились без желания, опустив руки, горячие еще от схватки с джигитами Орынбая. Доспан кусал досадливо губы: «Врагов пощадил бий. Не комары одной ночи прилетели в аул — волки».
Стадо вышло из аула и, подгоняемое джигитами Орынбая, направилось в степь. Там в дымке предвечерья растаяло оно, будто его и не было.
23
Где же хан? Где его могучая сила? Где меч, карающий отступников? О том Айдос спрашивал у себя. А у кого еще спросишь, если рядом только Доспан, доверчивый, наивный малый, способный разве что слушать, но никак не отвечать… Да и надо ли с кем-то советоваться, надо ли открывать кому-то тайные мысли свои? Рождены-то они сомнениями и отчаянием. Все отошли от него; если отойдет и хивинский хан, упадет Айдос в пропасть. Прежде зиндан стоял перед глазами, потом виселица, теперь — пропасть.
Высоко вроде бы забрался. Дух захватывало от высоты. Не подумал тогда, во дворце Мухаммед Рахим-хана, что тот, кто срывается с вершины, летит только вниз. Один лишь орел парит над вершиной, потому что у него крылья.
Нет крыльев у Айдоса. Потерял их вместе с братьями.
Последняя опора — хивинский хан! И надежда последняя.
Орынбай хвалился: «Прогнали мы ханских нукеров из Кунграда, как ящерицы от огня бежали… И хан скоро побежит».
Похвальба! А нукеров Хивы в самом деле нет в Кун-граде. Снова сидит там Туремурат-суфи. И зовется уже не хакимом, а ханом. Объявил кунградское ханство.
Бог мой! Черное солнце взошло над степью. И взошло не с того края, где всходило всегда. Все хотят его гибели. Он стал перебирать биев: кто еще поднимет на него руку? Орынбай поднял. Чей теперь черед? Кому захочется поживиться добром Айдоса?
Все захотят, видно. И сильные, и слабые. Вот только Маман, пожалуй, не явится сюда, не обнажит меч против старшего бия.
О Мамане стал думать Айдос. Прежде редко приходил на ум этот «русский бий». Каков он? Хорош, плох? Далеко больно поставил свой аул, на самом краю земли каракалпакской… Без надобности великой не поедешь туда, не узнаешь, как живет «русский бий», что творится в его ауле и за его аулом.
За Мамановым аулом другая земля и люди другие. Говорят, там и ветры другие и дуют не в ту сторону. Все с севера и с севера, не как здесь.
Повернули бы с юга, с Хивы. Может, и сам Маман оглянулся бы, посмотрел в степь: черное солнце увидел бы. Загорелось бы его сердце болью. Свои, степняки, гибнут. Помочь надо!
Решил Айдос донести до Мамана печаль свою и тревогу свою. Сел на коня. Посадил на коня и Доспана. Поскакали оба в дальний аул.
В тот день Маман-бий объезжал водоемы, отыскивал места, где рыба легла на зимовку и где удобнее было взять ее. Рыбой той кормился аул в холодное время, которую засушили или повялили осенью, и той, что добывалась подо льдом свежей.
Кому, как не бию, заботиться о пище для своих людей! К кому, как не к бию, обратятся люди за советом и помощью! Вот с рассвета и гонит бий коня к берегу, вместе со стариками ищет в заливах обильные зимовки рыбьи.
Не в тот день и не в следующий повстречался с Маманом старший бий и его стремянный. Лишь на третий добрались они до моря и у ледяного берега, среди снега и ветра, наткнулись на «русского бия». В тулупе, в ушанке, в лисьих рукавицах, он горой возвышался на своей низкорослой длинношерстой лошаденке.
— Айдос? — весело окликнул старшего бия Маман. — Гость издалека…
— Мир вам! — ответил Айдос также весело. Кони их сблизились, и бий обняли друг друга. Морозно было, ой как морозно, а на сердце у Айдоса потеплело. Горячая волна вдруг охватила душу, и он улыбнулся. Первый раз за долгое время улыбнулся.
«Проездом, — хотел сказать уже подготовленное заранее Айдос. — Сватал я тут у Гулимбет- соксанара дочь для сына Али. Так сын помер старший, теперь стану сватать девушку за младшего». Но не сказал Айдос задуманного, не смог сказать. Лгут разве, когда встречают доброго степняка! А старшему бию Маман добрым показался. Он и был таким.
Сказал правду Айдос:
— Посмотреть хочу, какое солнце светит на краю каракалпакской земли.
Маман кивнул понимающе:
— Белое…
По льду они проехали до заснеженных камышей, свернули на тропу, ведущую к аулу. Тропа была почти не видна. Поземка гуляла по степи — заносила и старые и свежие следы. Лошади шли, чувствуя тропу копытом.