Маману надо было объехать две-три лежки, опробовать лед за камышом, да не в обычае степняков оставлять гостя на дороге. Как ни объясняй, как ни винись перед ним, не поймет твоей нужды. Обидится, уедет и уже больше никогда не переступит порога негостеприимной юрты.
Повел Маман старшего бия в аул. Дымы вились в морозном небе. А где дым, там очаг, там мясо или рыба в казане. Там сытная еда…
— Везде в степи сейчас холодно, а здесь, на краю, холоднее втрое, — сказал Айдос.
— Россия близко, — ответил Маман.
— Там-то всегда холодно? — спросил Айдос.
Не бывал в России Маман, не знал, что ответить. Зима там, наверно, холодная, как и здесь, а вот лето… бог его знает. Должно быть, летом тает снег. Никифор говорил, что русские сеют хлеб, а хлеб у них в снегу не растет. Значит, не всегда у них холодно, и зачем пугать Айдоса… Никого не хотел пугать Россией Маман. Дорога она ему была, на нее лишь надеялся.
— Не всегда холодно, — сказал Маман. — Все как у нас, а может, и теплее.
— Как у нас? — не поверил старший бий. — Там, слышал, зимой три шубы надевают.
Шубы, как и мороз, пугали Айдоса, и Маман убрал их, сказав твердо гостю:
— Одну.
«Кому, как не Маману, знать, сколько шуб надевают русские… И сколько снега там, знает лишь он. Пусть будет так», — думал Айдос. Не собирался старший бий ехать в Россию. Иной путь у него. Но чтобы закончить разговор о чужом и далеком, бросил последнее, родившееся в голове:
— Должно быть, крепки эти русские, если в мороз одной шубой обходятся…
Из русских Маман знал кузнеца Никифора и купца Тимофеева. Кузнец был крепок, верно, хотя и тощ. Сила играла в нем, пудовым молотом орудовал, как степняк плетью. Купец — тот пожирнее и потяжелее. Сила его неизвестна была Маману: в руках, кроме денег, купец ничего обычно не держал. Так что крепость русских людей проверить бию особо не на ком было. Однако согласился с Айдосом:
— Должно быть… Здешний кузнец Никифор крепок…
На том разговор о русских и иссяк бы, да случай понудил вернуться к нему.
Едва подъехали Маман и Айдос к аулу, как им навстречу кузнец Никифор и купец Тимофеев. Оба на одном коне: купец в седле, кузнец за седлом.
Поразился Маман. Обычно Тимофеев сидел на коне, а кузнец вел коня под уздцы, как при выезде хана. А тут оба рядом сидят.
Еще больше поразился он, когда Никифор слез с коня и, приветствуя бия, сказал:
— Хозяин мой, услышав про День взаимного уважения, хочет поклониться соседу своему бию Маману.
Забыл Маман о Дне взаимного уважения. Посчитал его, как и другие бии, пустой затеей, а пустое долго ли хранится в хурджуне памяти! Столько, сколько вода на песке. Кузнец повторил сказанное когда-то стремянным старшего бия и тем заставил смутиться Мамана. Русские, оказывается, не посчитали День уважения пустой затеей.
— Вот человек, который придумал День взаимного уважения! — сказал Маман и показал рукой на ехавшего рядом Айдоса.
— Хозяин! — крикнул Никифор. — Сам отец Дня уважения перед вами, старший бий каракалпаков Айдос.
Ветром будто сдуло с седла Тимофеева: жирный, грузный, а скатился как мяч и подкатился к коню Айдоса.
— Большой лишь человек может придумать такой День… Благодарность вам, великий бий.
Купец сдернул с головы богатую лисью шапку и низко поклонился Айдосу.
Не принято было у степняков обнажать голову при встрече с гостем, даже самым знатным. Но у русских другой обычай, и он понравился Айдосу. И то, что понравился, не скрыл старший бий. Ответил поклоном и приложил руку к сердцу. Сказал улыбаясь:
— Мы рады, что День уважения пришелся по душе русскому купцу. И русские, выходит, ценят добрые отношения между людьми?
Никифор, который переводил слова Тимофеева Айдосу и слова Айдоса Тимофееву, добавил от себя:
— Старший бий хочет дружбы с русскими. Слова понравились купцу, и он тотчас откликнулся на них:
— Скажи старшему бию, пусть приезжает в наш аул. Товара у нас всякого полно — одарим. Коня подкуем так, что копыта сами будут отскакивать от земли.
Поблагодарил Айдос за приглашение и пообещал как-нибудь посетить русский аул, а от подков отказался.
Конь мой капризный, подковы менять не любит. А нам не до капризов сейчас — путь обратный далек и труден.
— Жаль, — развел огорченно руками купец. — Двери наши и душа наша всегда открыты для отца Дня взаимного уважения.
Тимофеев еще раз низко поклонился, надел свою лисью шапку и вернулся к коню. Вместе с кузнецом они устроились на лошади — один в седле, другой за седлом — и поехали в русский аул.