Айдос поблагодарил Мамана за угощение и за слова, сказанные гостем. Спросил:
— Не обижу ли хозяина, заглянув по пути в юрту Гулимбета- соксанара?
— Желание гостя — закон, — ответил Маман. — Любая юрта открыта для Айдос-бия. Счастлив будет степняк, в дом которого войдет старший бий каракалпаков.
— Калым за дочь его Першигуль уплачен, — пояснил Айдос, — а жених умер. Возьмем девушку для младшего сына Али.
— Куплена, значит, можно взять, — кивнул Маман. — Возвращать калым Гулимбет не захочет. Беден старик…
Не в юрте жил Гулимбет, Считающий просо, а в низкой мазанке, занесенной сплошь снегом. Снега было так много, что ни стен, ни окошек не видно — один сугроб, из которого вился живой пахучий дымок. По дымку путник и нашел мазанку Гулимбета и угадал, дома ли хозяин.
Дома был хозяин. Вся семья была дома. В темноте — оконце заснежено густо, лучик дневной не пробьется — Айдос не сразу разглядел лица людей.
— Мир дому вашему! — сказал Айдос.
— Мир! — повторил Доспан, тенью шедший за своим хозяином.
Женщины вскочили с паласа. Першигуль торопливо прикрыла рот углом красного платка, с которым не расстается каракалпачка ни в каких случаях жизни.
Как ни тороплива, однако, была Першигуль, успел увидеть Айдос при свете очага лицо ее, скуластое чуточку, с пылающими румянцем щеками. Глаза широко поставленные, яркие и смелые. Увидел и поразился их красоте. Губы тоже приметил, пухлые, требовательные, смущающие не только юного, но и уже седеющего, как Айдос, степняка. Стройна была.
«Дорогая невеста, — подумал бий. — Носителя счастья и богатства за нее мало отдать». Но, мысленно произнеся имя быка, тут же поправил себя: «Носитель счастья — священный бык. Цепы ему нет. За него можно взять трех таких Першигуль».
Доспан тоже увидел дочь Гулимбета, прежде чем она заслонила губы и нос платком, и тоже поразился дерзкой красоте Першигуль. Конечно, красотой своей она не затмила Кумар. С нежной, прекрасной Кумар никто не мог сравниться. Никто не мог изгнать из сердца До- спана дочь Есенгельды, как не мог отнять у него серебряный кружочек, подаренный Кумар. Но дочь Гулимбета была все же хороша, и отвести от нее взгляд было трудно.
Гулимбет! — сказал Айдос хозяину дома, который стоял рядом. — Жив ли бык, носитель счастья и богатства, уплаченный тебе как главный калым?
— Жив, мой бий.
— Где он?
— В хлеву.
— В чьем хлеву?
— Моем.
— А где дочь твоя, Першигуль, за которую внесен калым?
— В моем доме.
— Верно, в твоем доме, — подтвердил Айдос. — А место ее в доме Али.
— Да, да, — залепетал Гулимбет. — В доме Али, но сын его Жалий умер. Не на могилу же вести Першигуль…
— Если не хочешь отдать дочь Али, то верни ему быка счастья.
Съежился Гулимбет: из высокого превратился в низкого. Снизу просяще глянул на старшего бия.
— Разреши оставить у себя быка, Айдос-бий. Нет у меня другого помощника, нет у меня другого богатства.
Айдос положил руку на согбенные плечи Гулимбета. С сочувствием сказал:
— Знаю. Однако к чести ли степняку утаивать чужое. Верни быка хозяину или отдай дочь за младшего сына Али, юного Омара. Приехал я к тебе не бием старшим, а сватом. Уразумел, о чем веду речь?
— Уразумел, мой бий.
— Подумай, Гулимбет!
Соксанар замахал руками. Считающий просо умел быстро определять, что ему выгодно и что невыгодно.
— Зачем думать! Бери дочь.
Першигуль и бровью не повела, услышав приговор отца. Будто не ее судьбу решали, а чью-то другую. Будто спорили не о человеке, а о быке, том самом, что стоял в хлеву. Доспан, правда, заметил, как потускнел взгляд Першигуль, как жалостливо посмотрела она на Айдоса: не пощадил ее старший бий — не спросил согласия у ее сердца.
Благородный ты степняк, Гулимбет, — сказал Айдос. — Вознаградит тебя судьба, принесет тебе счастье священный бык.
«А мне счастье принесет ли? — прочел боль в глазах Першигуль встревоженный Доспан. — Выйдя из этой тьмы, попаду ли в светлую юрту? Или снова в тьму еще более непроглядную…»
Ему хотелось, чтобы Першигуль посмотрела на него, посоветовалась с ним. Он ободрил бы дочь Гулимбета хотя бы взглядом. Большее не дозволено ни здесь, в мазанке, ни на воле. Став снохой Али, она перестанет существовать для остальных степняков, для Доспана тоже. Никогда больше они не встретятся. А если и встретятся, то платок заслонит Першигуль от Доспана. Ошибался Доспан. Не знал он, что судьба иначе решила, но не сейчас, а спустя время. А сейчас они расставались.