— Как только спадет мороз, — сказал бий Гулимбету, — отвезешь дочь в юрту Али.
— Повинуюсь, мой бий!
Гулимбет низко склонился, пропуская к двери старшего бия и его стремянного.
24
Прошли холода, весенний ветер стал снимать со степи белую шубу. Нелегко она снималась: обнажит склоны холмов, уберет холодный мех с низин, пар потянет в небо, а тут вдруг опять налетит стужа, насыплет снега, скует льдом родившиеся ручейки. Ненадолго, правда, только лишь на день, на два. Весна настырна, тороплива. Вцепилась в шубу, стягивает со степи. Ну, а как стянула, тут уж белому цвету конец. Зеленый пошел дружно, одел солнечные склоны холмов. Со склонов сбежал в низины, в степь.
В такое время летают над степью птицы: весть несут о рождении нового. Принесли весть такую и Айдосу. Правда, не птицы, а степняк на коне. Прискакал из аула Бегиса и Мыржыка и сказал:
— Суюнчи полагается с тебя, Айдос. Подарок за радостную весть.
Не любил того степняка старший бий, ненавидел. Степняком тем был Есенгельды, старая коварная лиса. Другого бы кого выбрала гонцом, доброго, желанного в ауле Айдоса, так нет, выбрала этого — недоброго и нежеланного. Однако радостную весть и от волка примешь, не только от лисы.
— За мной суюнчи, — ответил Айдос.
— У Мыржыка родился сын, — объявил Есенгельды.
Это была в самом деле радостная весть. Какой бий поскупится на добрые слова, услышав о рождении еще одного степняка.
— Поздравляю! — душевно произнес Айдос. — У вас появился внук, у меня племянник. Счастливые мы люди, корни нашего рода дают всходы. Когда опадут листья дедов и отцов, распустятся листья сыновей. Не прекратится жизнь степи…
— Да, да, светик мой! — засмеялся Есенгельды. Он был счастлив. И к злому сердцу приходит иногда радость, и злое сердце способно иногда сбрасывать с себя черное и облачаться в белое. — Не прекратится жизнь степи! — Потешив себя и Айдоса добрыми словами, старик тут же вынул из своего черного хурджуна слова злые и бросил их старшему бию: — У тополя листья опадают быстро, у чинары — медленно, потому что тополь стремится ввысь, а чинара — вширь. Под тополем нет людям ни тишины, ни тени; под чинарой — и тень, и покой. Когда упадут листья, тополь и чинара спросят себя: что мы сделали для ближних?
Говорил Есенгельды о деревьях, а намекал на людей. Тополем считал Айдоса. Старший бий стремился ввысь, рядом с ним не было покоя.
Тень и покой нужны на привале, — заметил Айдос с горечью. Радостная весть не свободной птицей прилетела к нему, а плененной: крылья хоть и не были подрезаны, но ноги спутаны ремешком, и конец ремешка держал в своей руке Есенгельды. Подергивал ремешок время от времени. — На привале можно нежиться в тени чинары. В пути же высокий тополь, как звезда, дорогу указывает.
— Листья у тополя, однако, рано опадают, — с наигранной грустью произнес Есенгельды и на Айдоса посмотрел как на обреченного: дескать, недолго тебе осталось носиться по степи. — А без листьев какую дорогу тополь укажет? В иной мир только…
Черенком плети своей показал на землю старик. Все готовили Айдосу могилу. Поторапливали старшего бия. Особенно старался Есенгельды, а ведь сам одной ногой стоял в той могиле.
— По весне листья не опадают, а распускаются, Есенгельды-бий, — отверг пророчество старика Айдос. — Видишь, степь оживает. Сыновей и внуков дарит нам. О смерти ли надо думать…
Смутился Есенгельды.
Верно, светик мой, — пролепетал он. — Сыновьям и внукам дарована жизнь, и пусть всевышний продлит ее. Мои же листья опадают, мне надо думать о смерти…
— Разве ты тополь?
Напугался Есенгельды. С собой сравнил его Айдос. Сообщником вроде назвал. Отречься надобно скорее от непутевого.
— Нет, нет! Какой я тополь. Боюсь высоты. У меня и конь-то маленький, и юрта стоит в низине.
— Значит, чинара?
— Может быть… — застенчиво произнес Есенгельды. Чинара дарила близким тень и покой, и эту тень, и этот покой прославлял старик.
— Нет, ты не чинара, ты тополь, — утвердил Айдос.
— Что ты, что ты, Айдос?! — взмолился Есенгельды. — Сказал же: боюсь высоты.
— Не боишься — завидуешь. Тополем хотел бы быть. Высоким тополем, чтобы с любого края степи видели тебя, шли к тебе, поклонялись тебе.
— Бог мой! — отшатнулся старик от Айдоса, как от безумного. — Смеешь обвинять меня в тщеславии, когда сам живешь им.
Смело посмотрел на Есенгельды Айдос, так смело, что заставил старика съежиться. Затряслась его жиденькая бороденка, и он схватил ее рукой, прижал к груди.
— Живу! — признался Айдос. — И не страшусь высоты. А если по осени слетят с вершины листья, то не скоро упадут они на землю. Не скоро, Есенгельды-бий.