— Дай бог! — торопливо закивал головой старик. — Все в руках всевышнего: как он распорядится, так и будет.
Так и будет, — согласился Айдос. — Я еще успею погулять на тое, посмотреть на своего племянника, пожелать ему высоты. Слышишь, Есенгельды: высоты! Место детей и внуков Султангельды на вершине.
— Ойбой! — развел удивленно руками старик. — Вершина-то невелика.
— Уместимся.
Совсем задавил старика словами своими, уверенностью своей Айдос. И хоть не все из сказанного было тяжелым, Есенгельды согнулся и глядел лишь в ноги старшего бия. Не поднимая головы, сказал:
— Значит, будешь на тое?
— Буду.
Так я доложу братьям твоим. Обрадуются. Вместе-то вам быть лучше, чем врозь. Вместе вы, может, вершину и одолеете…
…Три дня висели над степью тучи; три дня умывал землю весенний дождь, то возникая, то затихая, а на четвертый очистилось небо и глянуло ясное солнце. И когда глянуло, увидели люди умытую степь, наряженную во все зеленое.
По этой зелени и ступали кони, неся своих всадников к аулу Бегиса и Мыржыка. Со всей степи несли, со всех земель несли: с казахской, туркменской, узбекской. Ехали бии, ехали хакимы, ехали беки, ехали визири, главы родов, хозяева аулов, правители городов. Устроитель тоя Туремурат-суфи решил собрать цвет мира у подножия Мыржыкова холма. Пусть знают мусульмане, каков хан Кунграда! И сердце у него доброе, и рука щедрая!
Когда Айдос приехал в аул, вокруг холма уже гарцевали всадники. Было их немало, и каждый старался показать своего коня и свой наряд. Кони были кровные, наряды богатые. Рыжий иноходец старшего бия хоть и считался родовитым и унаследовал стать бедуинских предков, однако рядом с ахалтекинцами выглядел малорослым и нерезвым. Голову не держал высоко, повода не требовал. Спокоен был. А это ли не признак слабости! Скачку не выдержит, в козлодрании сдаст. Пеной изойдет на первом круге. Наряд у Айдоса тоже простой. Чекпен из верблюжьей шерсти. Крашеный, правда, и оторочен кожей, но чекпен всего лишь. Не больно красивый конь и не слишком приметный наряд сравняли старшего бия с остальными биями, принизили вроде. А унижение первого всегда по душе остальным. Соперники ведь. Потому спокойно встретили бии и беки Айдоса, даже порадовались его скромности: угомонился, мол, старший бий, оставил свою затею с каракалпакским ханством. Кое-кто пожалел: был, дескать, орлом, а превратился в перепела. А судьба перепела какая? Прячься в зарослях джугары или проса, иначе попадешь на обед к ястребу…
Встретили спокойно Айдоса степняки и проводили взглядом до юрты Мыржыка. Никто не подъехал к старшему бию, никто не бросился к коню его, чтобы взять за узду и повести на холм.
«Не дорог я никому и не нужен никому», — подумал Айдос. Однако когда поднялся на холм, печаль его рассеялась. Из юрты выскочили оба брата и взяли за узду коня. И слова произнесли, радующие душу:
— Добро пожаловать, ажага.
— Хорошо ли чувствуете себя, ажага?
И это «ажага» — «милый брат» — звучало, пока Айдос слезал с коня, пока шел в юрту и пока устраивался на почетном месте. «Милый брат» — прежде так обращались к Айдосу и Бегис и Мыржык. А прежде было все светлым и мирным в их семье. Облачко темное не набегало на небо старшего бия.
Стало тепло на сердце у Айдоса, и он сказал:
— Послал бог Мыржыку сына. Пусть мирным и счастливым будет его путь.
Слова Айдоса тоже порадовали братьев. Пожелание мира вроде бы звало к примирению в семье Султангель-ды. Утомила Мыржыка вражда. И Вегис искал тишины.
— Счастье степняка в счастье народа, — добавил Есенгельды, на правах деда хозяйничавший в юрте. — Счастлив будет народ, счастливым будет и сын нашего Мыржыка.
— Спасибо, ажага, за доброе слово. Дай бог доброму слову сбыться, — сказал Мыржык.
— Сбудется, — заверил Айдос.
Чист был в своих желаниях старший бий. Не кривил душой, когда говорил о счастье для племянника. И все верили Айдосу, все, даже Есенгельды, этот всегда мутящий воду старец. Один Бегис не верил. Однажды надев на старшего бия чекпен лицемерия, он уже не мог снять его и все произносимое Айдосом принимал как ложь, как уловку врага. Все сделали омовение лица, завершая разговор о новорожденном и приобщая к людским желаниям волю неба. Без бога что сотворится?! И Бегис сделал омовение, но не горячей рукой, а холодной, равнодушной, чужой вроде.
— Соберем старейшин, — сказал Есенгельды, — назначим главного на тое.
Он вышел, чтобы позвать именитых степняков на совет, братья же стали потчевать Айдоса. Наливали ему чай, подавали хлеб и сладости. Мыржык улыбался: сдался все же старший брат младшим, склонил свою горделивую голову, опростоволосился. Теперь оставалось впрячь его в арбу Туремурата-суфи. Разными были братья и по-разному судили о происходящем. Сам же Айдос забылся в ту минуту и ни о чем не думал, кроме как о тишине, которая вдруг пала на семью Султан-гельды. Не больно любил он тишину, но сердце, уставшее от тревог, все искало ее.