Есенгельды привел старейшин, усадил их на паласе посреди юрты. Спросил:
— Великий той может ли быть великим, если нет на нем хозяина?
— Не может быть великим, — ответили старейшины.
— Так давайте изберем хозяина! Старейшины родов задумались. Ставить над собой кого-то не хотелось, а надо. Большой праздник без хозяина — не праздник, а толчея. Своевольничать гости начнут, обидят друг друга, перессорятся.
— Мы хотели бы видеть главным на тое нашего брата и нашего друга Айдос-бия, — сказал Есенгельды.
Вздрогнул Айдос: не ожидал, что Есенгельды назовет его имя. Прошлое мешало старшему бию видеть в злом Есенгельды своего доброжелателя. От чистого ли сердца шли слова?
От чистого или не от чистого сердца, а произнеслись, и старейшины их приняли. Ответили дружно:
— И мы хотим видеть главным на тое Айдос-бия! Поверить в такое единодушие трудно было, однако Айдос поверил. Есенгельды поклонился ему, показывая этим, что все в юрте теперь его слуги и готовы повиноваться.
Спесь все-таки жила в Айдосе, только засыпала порой, и Есенгельды разбудил ее. Злой и хитрый старик. Со злым умыслом сделал это, наверное.
«Рано, выходит, я сложил руки, — подумал Айдос. — Степняки чтут меня, ценят и готовы повиноваться. Братья и те открыли свои сердца и свои объятия».
Он встал и произнес слова, которые произносят все распорядители праздника:
— Да поможет нам бог!
Однако произнес не как смиренный раб всевышнего, а как его соратник. Не на бога уповал, а на себя. И все поняли это и увидели в распорядителе тоя старшего бия и хана каракалпаков. Увидели и встревожились.
Однако менять решение нельзя, святое дело — совет. Старейшины родов, как и Есенгельды, склонили головы, принимая над собой власть Айдоса. Успокоили сердце мыслью: власть-то дается на день, на два. Можно потерпеть. Да и кто такой распорядитель тоя? Всего лишь распорядитель, хозяин же — Туремурат-суфи. Он устроил для Мыржыка праздник, он дал деньги, он дал скот, он и главный на тое. Айдос лишь тень великого суфи.
Ошиблись старейшины, посчитав Айдоса чьей-то тенью. Не умел быть тенью старший бий, он сам хотел излучать свет. И это увидели старейшины на другой день, когда начался праздник.
Утром, едва рассвело, Айдос спустился с холма уже не скромным бием в сером чекпене из верблюжьей шерсти, а ханом каракалпаков. Был одет он в красный халат с золотым воротником, подаренный ему Мухаммед Рахим-ханом. Огнем горел халат в лучах солнца, пламенел и рыжий конь, вспыхивала серебром насечка сбруи. Богатырем сказочным казался Айдос. Достойным богатыря была и свита. Доспан в ярко-красном халате, два джигита в белых чапанах.
Народ у подножия холма смотрел на спускающегося по склону Айдоса с удивлением и восторгом. Бии и беки роптали:
— Он мечтает о ханстве, неугомонный. Халат-то правителя у него в хурджуне был.
Айдос спустился с вершины, остановил коня у бугра, где люди могли видеть главного бия, лишь подняв голову, а он смотрел на них сверху.
— С благословения бога начинаем праздник! — крикнул Айдос. Голос у него был громкий, могучий, густой. Слова раскатились по всей долине, и их услышали все.
— Начинаем! — откликнулась долина.
Арбы, на которых сидели нарядные девушки и молодухи, двинулись к широкой поляне у озера. За ними потянулись конные и пешие. Пестрый, живой поток, гудящий тысячами голосов, он тек от холма к озеру.
Айдос послал вдогонку этому потоку джигита на легком коне. Конь летел вдоль потока ровно птица, а джигит кричал:
— Люди, люди! Младенца нарекли Ерназаром! Ерназаром!
Народ смеялся и повторял:
— Ер-на- зар! Ер-на- зар!
У берега озера было сооружено возвышение из стволов джангиля. Отсюда главный распорядитель и старейшины должны были наблюдать за ходом состязаний, из которых и состоял, собственно, праздник.
Когда поток людской, окружив возвышение, стих и образовалась стена из сидящих и стоящих, к помосту подъехал Айдос, передал коня Доспану, поднялся на джангилевый настил. Степенно, с достоинством поднялся. Утреннее солнце снова воспламенило его красный халат и высветлило золото воротника. Хан, не бий, был на возвышении. И снова народ удивился, и снова зароптали бий. Но ропот их был неслышим в радостном гуле толпы.