Кони были разные, и владельцы коней — тоже разные. Наверное, кони переняли характер хозяев своих, а от нрава коней что-то передалось их владельцам. Белолобый шел спокойно, уверенно набирая скорость, голова была поднята, как у джейрана. Светло-серый то рвался вперёд, отчаянно встряхивая челкой, то отставал, склонив голову, как бы загорался и остывал одновременно. Пестропоясный — тот метался из стороны в сторону, не зная, кого держаться: серого или вороного, и норовил коснуться их боком.
Хозяева вели себя почти так же. Туркмен следил за скачкой стаи, подняв голову и устремив взгляд в степь. Он не обращал внимания на выкрики соседей, не отвечал на вопросы, будто никого рядом не было. Прямо бронзовый истукан! Кабул-бий суетился, вскакивал, махал руками, готов был, кажется, спрыгнуть с помоста и бежать за своим Светло-серым. Казах сидел, подобрав под себя ноги и покачиваясь из стороны в сторону, и постоянно повторял: «Не подведи. Не подведи». Когда Пестропоясный прижимался к вороному, хозяин его кивал одобрительно: «Молодец!» Когда касался боком серого, тоже кивал, и тоже одобрительно: «Молодец!»
Замыкался один круг, начинался следующий. Миновал десятый, одиннадцатый, двенадцатый, тринадцатый. Пестропоясный стал отставать. Видно, скачка в тринадцать кругов была для него пределом. Непосильную задачу задал нынче Айдос. Скакуны выдохлись. Четвертая стайка вообще рассеялась, третья и вторая отстали от первой на полверсты, не меньше. Первая разделилась. Рядом шли только Светло-серый и Белолобый. Пестропоясный уже не боролся с ними, глотал пыль из-под копыт чужих. Казах перестал кивать одобрительно, вздыхал лишь: «Эх! Эх…»
На четырнадцатом взмок и Светло-серый. С трудом удавалось ему идти рядом с вороным. Вытянул шею и сам вытянулся, ноздри широко раскрылись — ловят скупой воздух. Не приходило к коню второе дыхание.
Занервничал Кабул, заворчал: — На тринадцати кругах мы всегда побеждали. Айдос нарочно придумал пятнадцать кругов, чтобы сбить моего коня.
— Хороший конь и двадцать пройдет сухим, — ответил Айдос. — Обленились лошади степняков — не выезжают бии из аулов своих. На совет вас и то не вытянешь. Хозяин на курпаче нежится, конь в хлеву.
— Я-то всегда на коне, — обидчиво проворчал Кабул.
— Один ты. Остальные в седло влезают по праздникам, — кольнул биев Айдос. И верно, ездили они лишь на той, да и то в ближние аулы.
Хоть и измок Светло-серый, но шел рядом с туркменским скакуном. Тот не вырывался вперед, но и не сбавлял скорости, отмахивал версту за верстой. Тонкие ноги его, казалось, не касались земли, и весь он, как птица, летел по воздуху. Черная грива крылом распростерлась над лукой седла и почти закрывала собой маленького всадника. Прекрасным был туркменский скакун!
Люди восхищались Белолобым, но молча, однако, — чужой конь! А вот Светло- серого подбадривали- выкриками: «Обходи вороного!» Хвалили, обещали победу! И верили, что обойдет Светло-серый вороного.
Один Айдос не верил. И не хотел вроде, чтобы Светло-серый обошел Белолобого. Когда конь Кабула вырывался вперед или казалось, что вырывается, старший бий недовольно кусал губы, лицо его мрачнело. Он косился на гостя, стоявшего в своей неизменной позе бронзового истукана, пытался узнать: огорчается или нет тот неудачей? Но непроницаем был туркмен.
На пятнадцатом, последнем круге Светло-серый сдал: измок, изошел пеной. Гордость лишь держала его рядом с Белолобым. Не будь этого великого чувства, отстал бы, остановился на полпути. А он все еще несся, неведомо откуда добывая силы. И все же у самого помоста неутомимый Белолобый, словно сотворенный из одних жил и одного огня, легко вышел вперед. Светлосерый остался позади и, поняв, что побежден, сник разом. За помостом он перешел на рысь, а потом на шаг. Голова его опустилась, и он тихо и печально заржал.
А Белолобый скакал дальше, уже по шестнадцатому кругу, и, кажется, только теперь обрел настоящую резвость. Всадник все же придержал его и повернул к по мосту, где уже шумела толпа и один из джигитов подводил верблюда — награду победителю,
Туркмен сошел с джангилевого настила и, прежде чем принять награду, погладил нежно коня, только потом взял из рук джигита веревку, накинутую на шею верблюда, и привязал к жерди помоста.