– Эка вы как детально всё описали, – указывая мне на свободный стул, хмыкнул Эссен.
– Не то, чтобы детально. Плюс-минус два три дня, – присаживаясь к столу напротив хозяина каюты, пожал плечами я. – Просто исхожу из возможностей современной армии, а она у японцев современная. И мотивации сторон. Самураи нацелены на победу и на протяжении четырёх месяцев демонстрируют завидную активность. Что до нас, то среди офицеров ходят разговоры, о телеграмме Куропаткина Стесселю не задерживаться у перешейка, и отступать к крепости.
– Вы верите слухам?
– Даже если слухи эти не имеют под собой оснований, они явственно указывают на настроения господ офицеров и нижних чинов. А если сюда присовокупить некоторые факты, то картинка и вовсе вырисовывается мрачной.
– Хотелось бы послушать, – откинувшись на спинку стула, и сцепив пальцы на животе, произнёс Николай Оттович.
– Да в общем-то всё на поверхности. За прошедшее время достаточно многое сделано на сухопутном фронте обороны Артура. И в то же время, позиции на перешейке оборудованы из рук вон плохо и делается там всё ни шатко ни валко. Я выезжал туда, пока был на излечении, и посетил когда занимался эвакуацией мастерской инженера Горского. Такое впечатление, что там всё делается для галочки. Окопы глубиной в лучшем случае полтора метра, а зачастую и того меньше. Оно конечно каменистый грунт, но я не понимаю, ни офицеров ни солдат, ведь им там драться и умирать, а они ленятся. Ходов сообщения практически нет, за обратным скатом возвышенности никаких укрытий. Блиндажи картонные и их явно мало. Артиллерия собрана с бору по сосенке и большая часть старьё. Боеприпасов недостаточно, и сомнительно, что их подвезут. Вторая линия обороны отсутствует, а её можно было устроить по Тафаншинским высотам. И тогда даже взятие перешейка не позволит японцам развить наступление. При существующем же положении дел город и порт Дальний со всей инфраструктурой упадут в руки японцам как спелое наливное яблочко. Одна подвижная железнодорожная батарея готова только благодаря настояниям покойного Степана Осиповича. Но толку от неё будет немного. Потому что руководство КВЖД решило отказаться от лишних финансовых и материальных затрат. То есть, строить ответвления для маневрирования подвижных батарей никто не будет. А это уменьшает их эффективность минимум вдвое.
– Трудно винить армейское командование в их намерении как можно быстрее отойти к Артуру, – невольно поморщился Эссен, – Ведь при пассивности нашей эскадры можно получить десант у себя в тылу. А если японский флот обеспечит поддержку с моря, то сбросить высадившиеся части попросту не получится.
– Согласен, наша пассивность граничит с предательством. Привыкли воевать со слабым противником, а как только появился сильный противник, так растерялись и непременно желаем получить решительное превосходство, чтобы задавить его мощью. Вот и сидим, копим силы. Но и армейцев подобный подход ничуть не оправдывает. Допустим, они намерены отходить. Но отчего тогда не организовывается эвакуация Дальнего? Да сейчас эшелоны должны ходить день и ночь, чтобы вывезти всё со складов. Вся инфраструктура и оставшиеся в порту суда должны быть заминированы, чтобы в случае отхода их уничтожить. Однако, ничего не делается, а это уже попахивает преступной халатностью, если не предательством.
– Эк-ка вас занесло, Олег Николаевич.
– Прошу прощения, Николай Оттович.
– Ладно. Вы ничего не говорили, а я ничего не слышал. Так, а с какой целью-то ко мне?
– Прошу временно откомандировать меня в распоряжение командующего отрядом подвижной береговой обороны контр-адмирала Лощинского.
– О к-как. Объясните?
– Легко рассуждать о том, как всё плохо и ничего не делать. Я так не могу. И коль скоро не способен повлиять на командование, значит буду делать то что в моих силах.
– И что же вы намерены сделать?
– Левый фланг наших позиций у Цзиньчжоу нуждается в усилении. Ещё при Степане Осиповиче туда были отправлены мины заграждения, но их до сих пор так и не выставили. Хочу заняться этим вопросом.
– А чтобы выполнить свой долг, опять дадите взятку? – хмыкнул Эссен.
– Не понимаю о чём вы говорите, Николай Оттович, – сделал я честные глаза.