— Типа того, — ворчит Игнат. — Пойдем, а… — наконец поднимает голову, но на меня не смотрит — перед собой… в никуда.
— Сказку рассказывать, петь колыбельную или укачивать не собираюсь, даже не умоляй, — отрезаю нарочито строго.
— Пойдет, — Селиверстов поднимается на ноги, дружески протягивает ладонь. Несколько секунд гляжу, а когда моя оказывается в его, «капкан» сжимается крепе:
— А одеялко приткнешь?..
— Если только роже твоей, чтобы доступ кислорода перекрыть, — соглашаюсь лениво. Селиверстов осторожно дергает меня на себя, помогая встать. Я ему благодарна, сама бы с трудом и со скрипом — тело затекло.
— Злая ты, даже не знаю, как с тобой живу… — сокрушается дурашливо, смущая близостью. — Ладонями в грудь толкаю на шаг от себя, отвоевывая лишнее пространство.
— Не живи… где выход — знаешь! — Прежде чем двинуться, не сдерживаю блаженного стона: — О, мои косточки. — Закрыв глаза, потягиваюсь — все тело жутко болит из-за неудобного сна. — Даже не вздумай руки распускать и… — запинаюсь, не зная, как сказать, что боюсь его приставаний, а что еще больше — своей реакции на них. — И писать, закрывая дверь! — выпаливаю какую-то хрень, лишь бы не спалиться, что меня одолевают другие, более развязные мысли.
Игнат тяжко вздыхает и опять кивает:
— Как скажешь.
Накидываю одеяло, кутаюсь. Иду по лестнице, сосед плетется позади:
— А к груди прижмешь? — реплика задумчивая, с робким ожиданием чуда.
Застываю на месте. Зря поддалась на уловку. Не собирается парень меняться.
— Да шучу я, — качает головой Игнат, подталкивая меня наверх.
Уже в комнате хмурюсь. Подушки и игрушки разбросаны, постель вся измята.
— Не спалось, — безлико констатирует сосед.
Ничего не говорю. Иду к ближайшей подушке. Поднимаю. Возле тумбочки сгружаю все на пол и перестилаю постель. Селиверстов помогает заправить простынь. Забрасывает наверх подушку, которую поднимает с пола возле балкона, и ложится, как только я ныряю под одеяло со своей стороны.
— Спокойной ночи, — бурчу через плечо, не поворачиваясь к парню. Не хочу… Боюсь!
— Спокойной, — бормочет Игнат.
Лежу без сна, прислушиваясь к мирному сопению Селиверстова, а сама не могу сомкнуть глаз — мне сложно, томно, удушливо. Зря вернулась… Тяжко мне.
Но я ведь молодец! Я ведь сильная… до сих пор не поддалась магнетизму Игната. Не сдала позиций. Не показала слабости! Ух, горжусь собой… аж до отвращения и сладкой истомы внизу живота.
Что ж так муторно-то? У-у-у…
Мучаюсь долго, но меня все же утягивает в сон.
Еще до конца не вынырнув из сна, спиной лащусь к теплу, щекой трусь о… Обо что?
Начинаю понимать, что-то не так. Промаргиваюсь, сосредоточиваясь на руке… не моей, но под моей головой. Крепкой, мускулистой, чуть волосатой.
— Тш-ш-ш, Ирк, лучше не двигайся, а то я за себя не ручаюсь, — шелестит на ухо Игнат, беззастенчиво прижимаясь к моей спине и упираясь к заду чем-то донельзя твердым. Голос подрагивает, прерывается шумным дыханием.
По телу бегут мурашки, волосы от странности происходящего становятся дыбом, глаза медленно, но верно расширяются от ужаса.
— Т-твоя р-рука, — заикаюсь, боясь собственных ощущений, — на мне… по мне…
— Прости, ей на тебе лучше, — нежно винится Игнат.
— Ты же обещал… при себе держать! — нелепый писк с заминками.
— Одну до сих пор держу, — гордо уверяет с хрипотцой в голосе Селиверстов, — а вот вторая… боюсь, я потерял над ней контроль.
Мне становится дурственно-сладко. Да что ж такое?!. Я, словно масло, плавлюсь на жарких углях.
— У-убери, а, — жалобно и совершенно невнятно.
— Ирк, да пусть пошарится, никому хуже не будет. Ты, главное, задом не крути, а то сорвусь.
— Селиверстов, — нервно сглатываю.
Сосед по-свойски, ловко так, уже блуждая рукой под моей футболкой, незначительным движением оголяет от кружевной чашечки бюстика грудь и с бархатным мычанием стискивает ее ладонью, словно проверяя на тяжесть и упругость.
Торопею от наглости, но в следующий миг стону, не в силах контролировать тело и голос. Игнат с жуткой простотой и уверенностью господина, которому позволительно если не все, то многое, играет с соском, сжимает пальцами бусинку. Я пытаюсь лежать бревном, но… предательски поддаюсь ласке — бесстыдно, будто развязная шлюшка, трусь пятой точкой о твердое возбуждение Селиверстова.
— И-и-ир, — рычит интимно-шершаво парень, подгребая меня ближе.
Постыдство… Ау… мозги… заставьте меня начать сопротивляться!