Только мамуля ругала так, что и похвалы было не надо. Только она гордилась настолько, что даже самое незначительное свершение было под стать мировому открытию. Только её голос успокаивал. Только матери под силу возвести в ранг небожителя, даже если последний муд***.
Только она позволяла верить в исключительность, упорно не замечая посредственности. Только мама прощала то, что никогда не смогли бы простить другие. Только она - невидимая стена, что укрывала от непогод и невзгод, тыл, который скорее умрёт, чем позволит причинить вред. Только мать выдерживала то, что неподъёмно остальным. Только у неё такая душа, что принимала без остатка, прощала без сожаления, любила вопреки, любила просто так.
Любит несмотря ни на что! Любит!.. И всё чётче понимаю, что быть матерью – нечто неоценимо сложное и невероятно неблагодарное.
Слава богу, мне не быть матерью – не осилю!
- Прости, я так виноват... Влез по самое... Ничего не вернуть, но я всё исправлю. Прошу, - сглатываю пересохшим горлом, - только не разочаровывайся... – бормочу, оторвавшись от матери, но так и не глядя ей в глаза. - Никогда не разочаровывайся, даже если категорически не согласна с моими решениями и действиями. Не пытайся встать на пути... Переубедить...
- Ты меня пугаешь, - нервничает мать.
- Мам, - решительно смотрю на родительницу, - всё хорошо будет. Ладно, - качаю головой, и так слишком углубляюсь в самокопание, пора вспомнить, что я мужик, а не сопливая барышня, - давай о делах. Сегодня должен приехать эксперт. Оценку сделать и дать заключение.
- Да-да, - соглашается родительница, но видно, что до сих пор мыслями в моих словах. – Сильно дом пострадал?
- Не до основания, но всё равно придётся начинать с нуля, - морщусь. Тру переносицу: - Только заключение получим и можно приступать.
- На что? – тяжело вздыхает мама. – На счету почти ничего нет, а всё что было... дома осталось...
- Обижаешь, - натягиваю улыбку, - мы с... – запинаюсь. Твою мать! Надо как-то себя заставить ровнее думать о соседе. – С Сергеем Николаевичем опустошили сейф и твой письменный стол. Ноут в сохранности, флешки и память тоже, - поясняю с гордостью.
- Игнат, - впервые за время посещения мать светится от счастья, – это же замечательно!
- Мгм, - киваю, – так что что-то у нас есть. Этого катастрофически мало, но... что есть... Мне бы разгрести свои проблемы, и я подниму денег, мам. Не сомневайся...
- Пожалуйста, - распахивает испуганно глаза мама, - только не...
- Мам, - отрезаю сухо, предостерегая взглядом, - разберёмся. Ты у меня лучшая... – самому тошно: эту фразу всегда батя говорил после очередного заскока.
- Я тебя тоже люблю, - смягчается родительница, но на лице смятение и грусть. Она тоже проводит прямую. Бл***, так мерзко, аж зудит в пятой точке вскочить и уйти. Нетерпеливо ёрзаю на стуле.
- А где ты сейчас обитаешь? – применяет умный ход мама и меняет тему разговора. Вопрос своевременный, но на то мама и мама, чтобы волноваться, куда подался её сын.
- Рядом, - невнятно отзываюсь. - Теперь придётся дом восстанавливать, возиться с мусором, контролировать строителей. Если в город переберусь, туда-сюда много кататься... накладно, да по времени никак.
- Это да, - кивает матушка с рассеянным взглядом. – У Смоляковых?
- Нет, - чуть погодя, – у Проскуриных.
- Игнат! - настораживается мать.
- Мам, - опять одёргиваю, - лучше не начинай.
- Ты же не посмеешь... – продолжает родительница.
- А если у меня чувства? – кривлю губы – самому смешно. Абсурд, но почему бы не огорошить?! Испуг и сомнение в глазах матери читаются так ясно, что не выдерживаю. - Ты же своего чмошника любишь?
- Это другое, - жалкое оправдание, - и он... не такой...
- Кто сказал, что моё чувство другое? – зло сощуриваюсь.
- Ты... – запинается мама, прикусывает губу. – Она хорошая девочка.
- А я плохой мальчик. Мы друг другу подходим. Это судьба!
- Ты не плохой, - зажмуривается родительница. Сокрушённо качает головой.
- Такой, просто ты меня идеализируешь. Не стоит. И впредь, если не хочешь ссоры, не начинай то, что обсуждать бессмысленно. Давай лучше обсудим наши планы на будущее.