Непринципиальные отличия
Вот раньше как было? Подслеповато-опечаленная ностальгия, обремененная седою амнезией, тихо припомнит зеленоту невыщипанной травушки, отчаянно пробивающейся к нестерпимо яркому солнцу меж стыков мозайки потрескавшихся асфальтовых плит. И такая она была удивительно зеленая в своей схватке за жизнь, что и коммунальному рабочему выщипывать её было невыносимо больно и омерзительно стыдно. Это пролетарий современный, сетует ностальгия, лишь леностью праздной руководствуется, а гордый рабочий из летописных сводок в своих мотивах опирался исключительно на высокую мораль и чувство прекрасного. Потому и рвал травушку с фатальным раскаяньем, незаметно смахивая серым рукавом подуставшей робы предательски выступившие слезы. Гневался и праведно рычал на безвкусицу и осатанелый начальственный гнет.
Не обойдет ностальгия стороной и мифическое мороженое, бывшее на порядок вкуснее и слаще актуального жиденького пломбира. Теперешний-то что? Не иначе, как пакость и надругательство над рецепторами. Не под силу ему умиротворяющей сладостью компенсировать горечь пребывания в наступившем смутном времени. Даже исхудавший боров на такой пломбир смотрит недоверчиво, а уж на угощающего – и вовсе с укоризной.
Много, о чем еще шепчет ностальгия, обратив слезливый взор к бесконечной небесной глади, а нам тут, понимаешь ли, разбираться в принципиальности отличий. Самое из них очевидное и априорное – транслируемая бытием картинка. Человеку современному бытие является широкоформатно, калейдоскопом прелестей высокого разрешения, а вот люди недалекого прошлого окружающую действительность созерцали сквозь фильтр пленочного фотоаппарата.
В один из таких пленочно-ностальгических вечеров Иван Гаврилов, растворяя дорогу тяжестью уверенной поступи, двигался куда-то вперед, высоко задравши бритый подбородок и совершенно не обращая внимания на намозоленные неразношенными кроссовками стопы. Обманчивая теплота ранней майской ночи неспешно обволакивала город, освещала улицы тревожным светом покосившихся фонарных столбов, редким порывистым ветром шумела меж блеклых панелек заводской окраины. Слегка поёжившись, Иван удовлетворенно хмыкнул. В такую погоду мешковатая отцовская кожаная куртка, сидевшая несколько аляповато, была не неказистым атрибутом мнимого преуспевания, а практично-эстетичной необходимостью. Подогревали колышущуюся неотразимость остатки финансовой грамотности, выраженные в помято-накопленных, слегка оттягивающих задний карман турецких джинсов, купюрах.
Лишь одно бередит взволнованную юношескую душу: засомневался Иван в умении работников парикмахерской «Шанель» ориентироваться и воплощать на головах клиентов загогулины всепроникающего импортного стиля. Как-то не честно восторгалась Зинаида Михайловна проделанными над волосами махинациями, отливал её подпухший глаз цыганской неискренностью. «Ну ты гляди, какой красавец! Ай, модель!» – гипнотично ласкала она Иваново самолюбие сквозь гудение черного, словно пистолет, фена. Вторили ей коллеги праздничным кудахтаньем, салютуя клацаньем разномастных ножниц. Капитулировал под этим натиском Гаврилов, ошарашенный вниманием, усмехнулся заляпанному зеркалу. И только отрезвляющая уличная прохлада вскормила ростки удручающего сомнения. Перебирая в голове телевизорных кумиров, он хоть убей никак не мог понять, на какую-такую модель он теперь похож. «Эко ж какая вышла незадача», – думал Иван, трогая гордо реющие на ветру, словно советский флаг над рейхстагом, удлиненные на затылке волосы. Омут отчаянной неуверенности неумолимо затягивал Ивана всё глубже, вынуждая суматошно хвататься за нелогичные коряги психологических защит.
Первой такой корягой стал замызганный необратимостью времени прейскурант злополучной цирюльни. Аккуратным рукописным почерком, синим по пожелтевшему, убеждал он Гаврилова в том, что тот теперь как-никак, а счастливый обладатель стрижки «Модельная». А раз написано – значит, правда, значит, что-то привлекательное Зинаиде Михайловне настричь удалось. Канонизация различного рода государственных бюрократий, заверенных высохшими печатями, есть часть культурного кода, несмываемая ржавчина на цепи генетического наследия. Сражаться с государством внутри себя в данной ситуации было непродуктивно, а для сгорбившейся самоуверенности Ивана – крайне опасно.
Второй корягой было биологическое видовое превосходство. Шел Ваня, словно волк по степи, смиряя взглядом случайных прохожих, семенивших по своим мещанским делам. И не смел никто улыбнуться и посягнуть на занимаемое им место, обходят все как бы уважительно, ссутулившись под напором источаемой Иваном природной силы. А значит, не упал на грязный пол вместе с былой шевелюрой гавриловский авторитет, не сменилась иерархия, Акела всё-таки не промахнулся.