Внезапно ему захотелось, чтобы все это закончилось как можно скорее. Чтобы пришла, наконец, графиня – подумать только, но она оказалась именно графиней, – и чтобы он как можно скорее увез ее отсюда. Генри пока не знал, куда они поедут, стремясь как можно скорее договориться с ее мужем, но был уверен, что они уедут далеко, как можно дальше от этого места. И от ее мужа. Удивительно, еще вчера, возможно именно в это самое время они и столкнулись друг с другом, а теперь она принадлежала ему с полного согласия и одобрения своего драгоценного супруга. Которому она с таким остервенением хранила верность. Генри скрипнул зубами, гадая, как можно было хранить верность такому человеку?
- Вы так и не попробовали мой виски? – разочарованно заметил граф, садясь в кресло для гостя. – Это ведь самое лучшее виски во всей Англии.
Генри медленно повернулся к нему. Граф выглядел собранным, спокойным и даже расслабленным, но немного нахмуренным. Поразительно, но было такое ощущение, будто отказ гостя попробовать виски расстроило его больше, нежели продажа его собственной жены.
- Вам оно нужнее, – процедил Генри, сжав руку в кулак.
Граф покачал головой, внимательно глядя на янтарную жидкость в своем стакане и задумчиво произнес:
- Возможно, вы правы. Вам ведь известно, что вы создаете мне проблемы? – со спокойным упреком спросил Солсбери, взглянув на Генри.
Генри нахмурился.
- О чем вы?
- Вас не должны видеть вместе. Вы должны вернуть ее в срок. Мне неприятна мысль о том, что Эви уезжает так надолго, но еще неприятнее решать, кому теперь доверить организацию моих балов и приемов. Я не говорю уже о том, что целый месяц придется выезжать в театр в одиночестве.
Холодное, бесстрастное выражение лица графа не ввязывалось с тем, что происходило. Даже Генри понимал, как их поступок скажется на жизни графини, а ее мужа волнуют одинокие вечера в театре? В груди нарастал тихий, необъяснимый гнев. Он ведь видел подобное почти каждый день, и не должен был гневаться на бессердечного графа. Его не должно было волновать то, что муж с такой легкостью расстается со своей женой на целый месяц, вверяя ее сомнительному типу, первому попавшемуся человеку, который предложил большую сумму. Ему даже в голову не пришло, что Генри мог быть умалишённым, душевнобольным, жестоким извергом, который мог причинить его жене настоящий вред. И всё же, Генри не мог подавить в себе желание разбить голову этого человека.
В этот момент в коридоре послышались легкие, неуверенные шаги. Генри застыл, поняв, что это она. Застыло и сердце. Словно бы в предвкушении. Его охватило такое волнение, какое он никогда прежде не испытывал. У него даже задрожали руки, которые он быстро спрятал за спиной.
Когда же повернулась ручка, Генри и вовсе затаил дыхание, жадно вглядываясь в тень приоткрывшейся двери. Он не мог думать ни о чем, кроме всепоглощающего желания увидеть ее. Немедленно!
А потом в кабинет вошла она.
И он позабыл, как следует дышать.
Потому что в простом домашнем платье из темно-синего хлопка без кружев и рюшек она показалась ему еще более красивой, чем в бальном наряде. Иссиня-черные волосы были уложены в простую прическу, которая, однако, позволила одинокой завитой пряди падать ей на правое плечо и доходить закругленным кончиком до белоснежной, в меру прикрытой груди. Она выглядела такой до боли прекрасной, казалась такой невинной и хрупкой, что у Генри внезапно очень больно сжалось сердце. Потому что, глядя на нее, невозможно было представить ее коварной искусительницей, которая вчера подошла к нему.
На этот раз он был вынужден признать, что желает ее еще больше. Так сильно, что невозможно было побороть это чувство. Невозможно было контролировать. Удержать. Утолить… Желание делало его уязвимым перед ней, перед всем остальным миром. И это начинало не на шутку пугать Генри. Он так давно не был уязвим ни перед кем или чем! Он должен был заполучить ее. Чтобы хоть бы избавиться от силы этой зависимости. И обрести, наконец, себя. Прежнего и стойкого к любым бедам.