— Евгений Палыч! Какими судьбами?
— Здравствуйте, — буркнул он, не поднимая головы. И, чуть помолчав, продолжил нехотя: — Так вот, не было счастья — да несчастье помогло. Свидеться.
Евгения Павловича Гечя я не встречал, кажется, е того апрельского дня, когда он вместе с Китаевым получал орден; знал, что Юсупов и Кильдеев давно в других вахтах, да и сам он ушел из бригады, прочно осел у освоенцев.
— Теперь тут для всех работа нашлась, — проворчал Гечь.
И я вспомнил хмурое осеннее утро на первом озерном кусте, нервозное ожидание вышкарей, Вавилина и Макарова, сражавшихся с насосами, Юсупова и Кильдеева, которые готовили шурф для квадрата, Лехмуса, карабкавшегося по трапам вышки... И Гечя. Гечь разглядывал геолого-технический наряд и встревоженно шептал: «Напоремся мы на газок...»
— Вот и напоролись, — сказал я.
— Что? — переспросил Гечь. Вот и напоролись на газ, — повторил я. — Правы оказались вы, Евгений Павлович.
— Прав? — Он укоризненно посмотрел на меня. — Напрасно вы так. Напрасно. Прав или не прав — а работы тут всем хватит. Потому как забота наша — общая. Самотлор называется. Не слыхали?
И ушел, проворчав напоследок что-то невнятное. Но наверняка обидное. И поделом: разве имел я право предположить — хотя бы на миг, — что Гечь злорадствовать станет, поскольку прав оказался? Да разве найдется человек, который в такой ситуации способен злорадствовать? Впрочем, один нашелся. Еще и двух часов не прошло, как мы с ним расстались в аэропорту...
Вернулся Китаев.
— Ну как? — поинтересовался я.
— Восемь.
— Что — восемь? — тупо переспросил я, попадаясь на крючок старого розыгрыша.
— А что — скак»? — Китаев усмехнулся, но заторможенно, тускло, одними лишь уголками губ, лицо оставалось неподвижным, застывшим. — Ты когда прилетел? — спросил он.
— Сегодня утром.
— Ого. И сразу к нам рванул? Аварией захотелось полюбоваться. Это прямо чутье у вас — на то, где что-либо не так, — раздраженно сказал Китаев.
— Да я про аварию только в автобусе узнал. Я просто...
— Повидаться? — Китаев пронзительно взглянул мне в глаза. — Темнишь ты, Яклич...
Темню. Так и есть — темню. Но не хочется мне сразу говорить Китаеву о причине, которая сюда меня привела. И без того у него хватает забот...
Утром, в аэропорту, едва ощутив под ногами твердую землю, я столкнулся с одним из своих заезжих коллег, которого частенько встречал в этих краях. Впрочем, это обстоятельство, как ни странно, приятелями нас не сделало.
Увидев меня на автобусной остановке, он заорал:
— К Китаеву опять приехал? Самое время! — И злорадно добавил: — Ну, закривил твой Васильич! Прямо под Великую китайскую стену! Такое напозволял! В общем, готовь блокнот потолще — будешь писать панихиду по озерному кусту!
— Что случилось? — спросил я. — Авария?
— Еще какая! Нравственная, я бы сказал, авария. Кстати, как заголовочек, а? «Нравственная авария». Звучит? Или нет, не так... У них какой-то термин специальный есть — это когда газ прорывается... Не помнишь?
— Выброс, что ли?
— Во-во! Нравственный выброс! Так и назову.
— Да ты не пыли. Скажи толком, что произошло?
— Сам узнаешь. Одним словом — липа. Двумя — липовый рекорд. Тремя — перерасход государственных средств. Еще тремя — наглый обман государства.
— Ты бы выбирал выражения, а? — не сдержался я.
— А что? У меня все доказательства — вот они! — он потряс пухлой картонной папкой, перетянутой скотчем. — Так что выбирать выражения мне не придется. Это тебе придется выбирать другого героя. Или стараться, выгораживать... Ничего не выйдет! Китаев зарвался и получит свое!
— Ладно, у тебя регистрация, беги-беги, а то ты и впрямь получишь свое, — ввязался я в эту бессмысленную перепалку.
— Меня не запугаешь! Я буду писать правду! Да. Только правду. Следи за газетой!
— Ладно, выкладывай, что у тебя там, — сказал Китаев. — Нечего в молчанку играть.
— Рекорд. Всесоюзный рекорд скорости проходки.
— А-а...
Перед тем как приехать на буровую, я успел забежать в редакцию, покопался в подшивке, пошушукался с Федей Богенчуком, потом двинул к Макарцеву, узнав, что тот в отпуске и, по слухам, никуда не уехал. Макарцев возлежал на тахте, обложившись книгами и подушками, читал он то ли «Сагу о Форсайтах», то ли «Семью Тибо», одним глазом следил за резвившимися на экране «а-ну-ка-девушками», ну и проигрыватель, конечно, крутился. Говорил Макарцев нехотя, с Китаевым, насколько я понял, был он в ссоре. Тогда я узнал про скоропалительный и краткосрочный уход мастера из бригады, и это обстоятельство, честно говоря, заинтересовало меня больше, нежели история с рекордом. К тому ж была она давняя, еще апрельская, да и особых загадок, по-моему, в ней не было, — просто хотелось знать, как расценивает ситуацию сам Китаев.