— Кто ж на тебя насел, Васильич?
— А вот это не важно. Я слабину дал, я виноват — я и отвечать буду.
— А сколько же часов вы замотали?
— Тридцать пять.
— Значит, не пять суток, а шесть с половиной. Тоже, между прочим, неплохо.
— Ага.
— Какой же навар вы с этого имели? Славу? Деньги?
— Славы хоть отбавляй... А деньги... Да, заплатили больше. Если брать разницу за ускорение (пять суток или шесть с половиной) — рублей триста выйдет на бригаду. Это рублей по восемь на человека...
— Да-а...
— Я бы сам немедленно заплатил эти проклятые деньги, только не будь всего этого! Аварии мне мало, что ли? С ней не знаю, как расхлебаемся, да тут еще и рекорд припомнили... Влип я, Яклич.
— Хочешь знать, что для меня лично 6 этой истории более всего обидно? Получается, ты вроде бы как самому себе измерил. Никогда за тобой никакой «химии» не было, а тут...
— Да, этого мне не простят. Ладно. Пусть снимают с бурмастеров. Виноват — значит, отвечать должен.
— У тебя же столько сейчас забот... Твоих забот. Забот твоей бригады. Год-то ведь только начался! Ты мне лучше вот что скажи, Васильич: каковы твои ближайшие планы?
— И ближние, и дальние одни, — твердо сказал Китаев. — Работать. Дать за год сто тысяч.
— Это другой разговор...
— Ладно. Пойду на буровую. Черт, дурацкое состояние: знаешь, что сейчас, сию минуту сделать ничего не можешь, а надеяться все же не перестаешь...
К вечеру следующего дня Усольцев отправил Китаева домой:
— Передохни немного. Завтра приедешь. А до утра я тут посижу.
Китаев заупрямился, но Усольцев был неумолим:
— Хватит! Никаких дискуссий. И этого с собой забери... наблюдателя из Москвы.
— Это он колпаки тебе простить не может, — ухмыльнулся Китаев, когда мы выбрались на бетонку.
— Какие колпаки?
— Помнишь, ты написал, как он к нам на буровую приехал? Ну, еще там про его «уазик» было, что на нем волговские колпаки на колесах сверкали...
— Ну и что?
— А то. Вроде как ты барином его выставил.
— Вот уж не думал. Но вообще... В этом что-то есть. Любит Александр Викторович маленько покрасоваться. Да и покуражиться.
— Самолюбив он капитально. Ты не знаешь, а я-то с института его знаю. Упрямый он. И умеет своего добиваться.
— Но умеет не только потому, что упрямый, — сказал я. — А еще и потому, что умеет.
— Блестящий инженер, да-а... Как он с нашей аварией раскрутился! Я вообще-то тоже такое решение принял... Но пока сижу, думаю... А он: раз! раз! — и все.
Было уже темно, и ехали мы как в туннеле, своды которого обозначались светом фар, только в конце туннеля не было света, потому что у туннеля не было конца. Начало — начало было. Обочь дороги слева мелькнул на мгновение столбик с красной табличкой: «N# 200. Здесь комсомольско-молодежная бригада Степана Повха...»
— Васильич... — сказал я. — Вот что еще хочу я у тебя спросить...
Китаев молчал, притаившись, и я подумал даже, что он задремал, убаюканный мерным покачиванием машины на стыках бетонных плит. Что я хочу спросить? что? Предположим, что вы просыпаетесь осенним утром, смотрите в окно — а листья уже облетели, и стала видна река и потемневшие стога на том берегу, но разве дано нам узнать, кто, когда и зачем договорился называть дерево деревом, небо небом, а воду водою? Что я хочу узнать? что? В слова можно облечь действия или поступки, но мотивы, их вызвавшие? зыбкие предвестники чувств, породивших то или другое решение?
— Чё притих? — проворчал Китаев. — Спрашивай.
— Что за история была тут у тебя осенью? Когда из бригады уходить ты собрался... Да и уходил вроде бы на две, что ли, недели... Почему?
— Видишь ли... — замялся Китаев. — Объяснение тут найти можно. Даже не одно объяснение... Но... Ладно. Слушай. Восемь месяцев — восемь месяцев! две трети года — мы с Лёвиным и Громовым шли нога в ногу. Уезжаю в отпуск. К родителям, в Куйбышев. Да неладно на душе! Короче, две недели я не отгулял, вернулся. Ну, как чувствовал: сорвались мои. А этих и след простыл — не догнать. Начинаю узнавать, в чем дело. Авария? Нет, аварий не было. Работали плохо? Нет, работали хорошо. Когда давали работать. Я к Хлюпину. Так и так, Валентин Иванович, решили вы, значит, бригаду мою в жертву принести. А он: не обижайся, Васильич, сам понимаешь, что под такие объемы мы не можем всем дать одинаковое обеспечение... Ну да, в том году три наши бригады на сто тысяч шли. Не можем... Да я-то понимаю... А бригада? Они-то чем виноваты, что вы не можете? Ну, я и психанул: а-а, ладно! Тут как раз дочка у меня родилась, Катька. Думаю, вот и замечательно — потетешкаюсь с дочкой в свое удовольствие... А охолонулся когда — все, другое понял. Понял, что ребят своих обидел. Крепко обидел. Да и дело свое... Еще ведь три месяца до конца года оставалось...