— Слушаю, Николай Николаевич, — взял микрофон Макарцев.
— Здравствуй, Виктор Сергеевич. Где ты?
— На сто первом.
— Что там?..
И зазмеилась вязь разговора, иногда детального, дотошного, иногда на полуфразах или даже полусловах, а иной раз на целых блоках, легко входящих в любые пазы: «В этом вопросе сейчас определимся... Этот вопрос сейчас закроем... Обстановкой на Ем-Еге пока не владею...» Велик и загадочен официальный язык! И оборониться им можно, и наглухо себя замуровать, и наговорить с три короба, по сути дела ничего так и не сказав при этом. Или о другом сказать, совсем не о том... Помню, как-то в Тюмени, с одним приятелем моим, достигшим служебных высот и оттого невероятно осторожным в быту, решили мы пива выпить. Для начала он принялся маскировать несуществующие следы: по одному телефону сказал, что будет там, а по другому — вовсе не там, потом машину чужую вызвонил, чтоб лишних разговоров не было, а под конец задал какому-то невидимому, но очень влиятельному, судя по благоговению, с каким снял трубку мой приятель, собеседнику самый животрепещущий вопрос: «Послушай... А где сейчас можно пива выпить? Я этой обстановкой не владею...»
— Обстановкой на Ем-Еге пока не владею, — повторил Макарцев. — Сначала здесь раскручусь, Николай Николаевич, потом туда отправлюсь... Да, после заливки колонны.
И повесил трубку.
— Скажи, Сергеич... — начал Попов. — А вот на Самотлоре... Ну, вначале особенно... Там тоже почти на каждой скважине случались осложнения?
— Что Самотлор... — устало сказал Макарцев. — Что нам Урай... Разве на Самотлоре скважины, Сережа? Так, суслятники. Еле-еле под две тыщи. Что же их не ковырять? Нет, Серега, что было — то уже было. А нам надо Нягань освоить. Талинку и Ем-Егу освоить. Грамотно освоить. Понял, Сергей?
— Понял...
— Слушай, Яклич! А не закатиться ли нам в баньку? А? Идея?
— Гениальная идея.
— А то.
Какая банька была — не расскажу. Не сумею. Просто поднялись мы ввысь вместе с беспечным белесым паром, сквозь потолок прошли, прямо в бесконечное бесцветное небо устремились — и вдруг: «Бамм!..»
— Опять вляпались, что ли? — встрепенулся Макарцев.
Нет, показалось. То ли эхо дразнило нас, то ли воспоминания тревожили, предостерегали, настаивали — все у нас только на этой земле: долги и надежды, дела и тревоги. Мы растекаемся по ней, теряемся в величавых лесах и невзглядных болотах, уходим дальше и дальше, и тянутся за нами следы. Зимой их заметают снега, весной смывают ручьи, летом они зарастают травами — но не исчезают. Видел я однажды с вертолета Алика Львова странную дорогу — колея, огибая кусты и деревья, беспрепятственно пересекала озера и топи, шла напрямик по бледно-зеленой студенистой равнине, для которой и тень нашего вертолета была неудержимо тяжела, но потом догадался, что под нами следы одного из бесчисленных зимников: огромные грузовики, спрессовав снег, навсегда впечатали свой маршрут в эти оттаявшие на время и ставшие вновь непроходимыми болота...
— Сорокина видел? — спросил Макарцев. — Да? А я даже попрощаться с ним не успел...
— Да приедет он сюда еще.
— Вряд ли. Поотвык он уже от здешней жизни. Жаль... Очень интересно было бы мне снова с ним поработать.
— Ты же сам говорил: что было — то было.
— Говорил... Всех нас пораскидало. Лёвин в Сургуте. Китаев в Хантах... Ты давно с ним встречался?
— Давно... Еще когда он в Москве на учебе был. Года три назад, не меньше. Помню, семинарскую работу писал он по экономике — заходил, спрашивал, как машинистку найти, чтоб перепечатать.
— Нашел?
— Машинистку? Зачем? У него страничек десять — двенадцать было, я взял да перепечатал — мне же интересно было, что за научную работу Васильич написал.
— В самом деле любопытно?
— Конечно. Когда так человека знаешь, про него все важно. К тому же и материал реферата знакомый, вартовский — что-то об оптимизации работы первого УБР. Довольно резкие вещи там были: уж кто-кто, а Васильич суть дела отчетливо представлял — и изнутри, и снаружи, в частности и в целом... Но вообще-то редко встречались. Даже сам не пойму отчего. И жили рядом — что за расстояние от Савеловского вокзала до Миусской площади? — десять минут ходу, — и в Москве года два пробыл он — а все нескладно: то у него экзамен или семинар, то у меня командировка. Потом думаешь: а-а, пропади они пропадом, все эти экзамены и командировки! сколько их было и сколько будет еще! А тут — человек рядом, который тебе близок и с которым столько связано... И оказывается: уже не рядом. Уехал. Пронеслись-промелькнули два года...