— Нет, все ж таки кое-какие уроки извлекаем, — задумчиво сказал Китаев.
— Да я не только про уроки, так сказать, негативного свойства толкую! И опыт — бесценный опыт, накопленный в Сургуте или на Самотлоре, явно не идет впрок. В песок уходит, в болоте тонет, но практически не применяется, не осваивается. Понятное дело: сговориться с десятком буровых управлений или бригад на Большой земле, организовать очередной «воздушный мост» куда доступнее, нежели попытаться собственный опыт распространить и внедрить. К чему были тогда все эти рекорды? Лёвинские? Твои?
— Трудный вопрос, Яклич. Я бы сказал — болезненный. Положение таково, что не можем мы сейчас от летающих собратьев отказываться — плановые темпы прироста не позволяют. Но то, что' это дело засасывает...
— Много они вам наработали, эти летающие!
— Много. Очень много. Но тут есть другой поворот, весьма и весьма тревожный. Слушай внимательно. — Китаев достал из стола толстый блокнот с разноцветными закладками. — В течение девятой пятилетки прирост проходки был получен: на сорок четыре процента — за счет увеличения численности работающих и на пятьдесят шесть — за счет повышения производительности труда. Да-а... Наша, между прочим, пятилетка. Лёвинская, громовская, шакшинская, петровская, глебовская...
— И твоя.
— И моя немножко.
— Ладно, не прибедняйся.
— Я не прибедняюсь. Просто ребят вспомнил. Макарцев, Сериков, Сухоруков, Метрусенко... Ох и доставали же меня эти «два Федора»! Ладно. Вечер воспоминаний после. Пошли дальше. Десятая пятилетка. Тяжелая, прямо сказать, картина: все сто процентов прироста получены за счет увеличения численности работающих. Все сто!
— Тогда-то и началась экспансия летающих...
— Ну, это не совсем корректная постановка вопроса. Помимо летающих и постоянное население округа росло год от году. Но сто процентов прироста лишь за счет увеличения численности! Это ни в какие ворота — ни в летающие, ни в приросшие корнями. Вот такие дела, Яклич...
— Да-а... Могу я записать эти цифры, Васильич?
— Пиши. Гордиться, как ты понимаешь, тут нечем, но и скрывать нет никакого резона. Работать надо. Работать! В чем-то ты прав: собственный опыт мы просто-напросто транжирим. Но ты погоди радоваться...
— К чему ты, Васильич? Ты же прекрасно понимаешь, что это явно не тот случай, когда я мог бы радоваться...
— Да к тому, что во многом ты не прав. Не пра-а-ав! Извлекать уроки мы все ж таки учимся, и порою успешно. Не обратил случайно внимания, как в Нягани дорожники развернулись?
— Обратил. И не случайно.
— Ты вот что себе пометь — и это главное. Они же не только на нефть работают, но и на социальную перспективу. Что такое бетонка на Самотлоре? Дорога промышленного значения. Исключительно. А что делают узбекские дорожники в Нягани? Трассы между промыслами и базой — это да, разумеется. Но не только это! Несколько районов округа, области в глухом, непроходимом углу получат устойчивую транспортную связь. Это ж большое, социально-значимое дело! Разве нельзя считать его развитием, обогащением самотлорского опыта дорожного строительства?!
— Понимаешь, Виктор Васильевич, какая тут штука. Мне показалось, что народ на Севере стал как-то меняться. Все чаще встречаются этакие спринтеры: быстренько возьму свое — и уеду. А что? Публика удобная, неприхотливая, ничего не просит — сама берет. Под таких можно и не торопиться с городом — этим город не нужен. И Север им не нужен. Надбавки — да, а Север — нет, чужое это для них место. И ведь они не просто так, ниоткуда, появились, их наши бесчисленные «временные схемы» и «временные варианты» породили...
— Не только, — сказал Китаев. — Не только в этом дело. Тут и воспитательный просчет имеется. На Самотлоре, повторяю, потруднее было, а люди не только взрослели, но и росли.
— А я, кстати, не об одних лишь помбурах да такелажниках толкую. Об инженерах тоже. На Самотлоре, коль ты его вспомнил, азартнее был инженерный народ, честолюбивее, к настоящему делу тянулся. Нынешние — осторожнее, лишнего шага не ступят, лишнего груза не возьмут, чуть что — в сторонку схоронятся...
— Послушай, — сказал Китаев, улыбнувшись. — Ты, часом, дачей не обзавелся?
— Нет, — ответил я, не понимая, к чему он клонит. — А что?
— Ничего. Стареешь ты, брат. Того и гляди, начнешь брюзжать: «Вот в наше время...»
— А это и есть наше время.
— Наше. Это верно.
— И так называемая осторожность молодых инженеров не одного меня занимает. Усольцев на пленуме обкома выступал — читал я у тебя дома этот номер газеты, — все о том же речь вел. И с Макарцевым по тому же поводу мы как-то разговорились...