— Если схематично — так. На деле еще сложнее.
— Понятно, что сложнее. Потому-то и кажется мне, что сейчас к выходу на любое месторождение основательнее надо готовиться, чтоб не было работы впустую.
— Что ты имеешь в виду?
— Да ты сам говорил, что структуры малоизученные, технология вскрытия продуктивных пластов не отработана. Зачем же голый метраж гнать? Обследовать надо все досконально, обустроить месторождение, город поставить, тогда и за эксплуатацию браться.
— Ну, знаешь!.. Как же мы завтра станем нефть добывать, если у нас сегодня фонда скважин не будет? А нефть нужна, сам понимаешь. И план — это план. Закон.
— Это я понимаю. Я другого понять не могу. Куда мы торопимся — взять! взять! взять! Лет двести назад, когда нефть вошла в обиход, что из нее получали? Керосин да еще какие-то сомнительные лекарственные снадобья. А теперь? Да у нас часа не хватит, чтобы перечислить все, что из нее получать можно. И этот перечень постоянно растет. Я где-то читал — за пятнадцать лет номенклатура продуктов, получаемых из нефти, удваивается. Мы даже вообразить себе не можем сейчас, что из этой нефти научатся делать лет через пятьдесят. Если, конечно, она к тому временя еще останется...
— Останется, — сказал Китаев. — Коэффициент отбора нефти из месторождения все ж таки пока еще маленький — больше половины запасов остается в недрах. Помнишь, когда я с Мирового нефтяного конгресса вернулся, из Бухареста, рассказывал тебе, что поиски вторичных методов эксплуатации старых месторождений — это сейчас задача номер один для нефтяной науки. Наверняка будет найден способ, как увеличить коэффициент отбора. Что же это означает? Догадываешься, Яклич? А? Это означает, что города, которые мы здесь построили, строим и будем строить, еще долго людям служить станут. И нефть им послужит, как мы ей сейчас служим...
Когда в половине пятого солнце не дает поднять ресниц, обжигая глаза яростным, непереносимым светом, как-то не поворачивается язык называть это время суток ночью, даже если к ней полагается эпитет «белая». Но то опять была ночь, белая ночь, летняя ночь: лето, припозднившееся в тот год, наконец-то догнало меня в долгой командировке.
Сколько раз, приезжая сюда летом или зимой, осенью или по весне, я начинал свой командировочный маршрут с автостанции: здесь всегда можно было встретить знакомых, друзей, узнать, как и что, наметить план работы.
Зимой в этот час город не виден. Только тускло светятся сугробы по обочинам улиц да размашистый свет фонарей выхватывает из сумрака деревья, похожие на кустарники. Потом зажигаются строчки окон, обозначая самые дальние дома, затем зажигается свет в тех, что поближе. Гаснут окна в том же порядке — сначала дальние, потом ближние. Движутся светлячки сигарет, скрипит снег, и слышен гул не разделенной на слова человеческой речи. Зимой и летом, осенью и весной, в пургу и в ливень, трижды в сутки — к шести утра, двум пополудни и десяти вечера — город отправляется на работу.
Работа называется Самотлор. Город называется Нижневартовск. И начался этот город с трехстрочной информации, напечатанной в областной газете пятнадцать лет назад: «Вчера вечером первая промысловая скважина Самотлорского нефтяного месторождения была подключена к нефтесборной сети». То была скважина № 200, пробуренная бригадой Степана Повха, и было в ней две тысячи метров, но каждый из этих метров до сих пор памятен Виктору Макарцеву... Сейчас счет идет на миллионы, но дорога к миллионам всегда начиналась так, хорошо это помню. Можно даже глаз не закрывать, вот так все было — ив первый, и в двадцать пятый приезд...
Щелкнул динамик автостанции:
— Для бригады бурового мастера Лёвина, куст сто девятнадцать, — автобус четырнадцать — двадцать шесть. Для бригады бурового мастера Китаева, куст девяносто восемь, — автобус пятьдесят шесть — двадцать девять. Для бригады... куст», автобус... Куст... автобус...
Рокотали двигатели, хлопали дверцы, автобусы выворачивали на бетонку. Через час начнется утренняя вахта.
— А ты что, — спросил Метрусенко таким тоном, словно мы обо всем твердо договорились накануне, — раздумал с нами ехать?
Он подхватил мой рюкзак и швырнул в автобус.
— Здравствуй, Федор!
— Поздороваться успеем. На работу пора, — строго сказал Метрусенко и рассмеялся: — Прямо с самолета? А где Лехмус?
— Чью вахту меняешь, Федор?
— Толика Мовтяненко, — ответил он и заулыбался.
— Растет Толик!
— А то, — сказал Метрусенко.
Анатолий Мовтяненко попал в вахту Федора Метрусенко после нефтяного техникума. У каждой вахты свой ритм и характер, но ни в одной из них я не видел такой бесшабашной четкости и счастливой слаженности в работе. Даже у Федора Сухорукова, чья вахта была, бесспорно, лучшей в бригаде Китаева, и этот факт не мог отрицать даже ревниво-самолюбивый Метрусенко. Отличная, надежная вахта. Но этих, метрусенковских, отличал еще неиссякаемый аппетит к работе и безудержное, шалое веселье. Однажды, сменившись с вахты, они примчались в балок мастера и, вырывая друг у друга карандаш, принялись подсчитывать проходку. Наконец Федор торжественно объявил: