— Четыреста девяносто метров!
— И только-то? — разочарованно протянул Мовтяненко. — А я-то думал, ты и впрямь хороший бурильщик, Федор...
Метрусенко опешил.
— Чего ты думал? Ну, чего-о-о?!
— Я думал, мы метров пятьсот взяли... А тут — всего-то четыреста девяносто...
— Всего? — растерянно повторил Федор. — Всего?!
— И чувства юмора у тебя, Федя, нет... Нету-у-у!
Тут они все расхохотались так, что дежурный тракторист, спавший у трубы отопления вторую вахту подряд, проснулся и, судорожно натягивая шапку, спросил;
— Что — газовый выброс?
— Ага! С дебитом сто миллионов кубов!
И, продолжая хохотать, умчались в сушилку переодеваться. Словно и не было позади восьмичасовой вахты и почти пятисот метров проходки.
Это и само по себе действует на воображение: шутка ли, за одну вахту — четверть всей скважины! Но попробуйте представить себе ее, вообразить, ощутить кожей вот что: лезет на козырек, оставляя ржавые следы, очередная труба, верхонки ползут по швам и не по швам, с грохотом проскакивает чрево трубы тяжелый шаблон, муфта уже над ротором, воротца элеватора раскачиваются снизу, — не раздумывая, лечь на спину, не замечая, что на роторе раствор, не замечая, что сверху льет раствор, не замечая, что пальцы скрючивает усталость, не замечая, что меж лопаток струится пот, а может, стекает раствор, — ничего не замечая: все пятеро — это один десятирукий человек, он пляшет, танцует, хрипит, стертые подошвы сапог чувствуют каждую песчинку на залитом раствором полу, а он улыбается, или ему кажется, что он улыбается, — кому придет в голову, что эта мученическая гримаса означает улыбку, во он улыбается и снова танцует, танцует — многорукому бездельнику Шиве делать здесь нечего.
На своей шкуре мне не доводилось испытывать таких нагрузок. Однако метров по сто пятьдесят вахта, в которой я работал, проходила. Для меня, впрочем, и этого было вполне достаточно: однажды, после ночной смены, когда уж больно лихо шли наши дела, я только из воспоминаний современников узнал, что между четырьмя и пятью на небе играли сполохи северного сияния, — мне-то казалось, что просто искры из глаз сыплются.
И все же это такая работа, которая и сейчас мне снится, как лучшие мои часы на этой земле...
Показалась буровая: вышка, насосный сарай, котельная, сушилка, балок мастера с антенной рации, балок-столовая — песчаный островок среди ржавых болот. Ворота вышки распахнуты, заметно какое-то мельтешение: наращиваются, что ли?
— Не-ет, — сказал Метрусенко, поглядев на вышку. — Замер они делают — вот что. Азимут ловят. Рыбнадзора на них нет. Вон и Толик идет, тоже великий рыбак. Портфелем ему рыбу ловить. Или чемоданом.
Временами Федор становился сварлив до крайности. Надолго, правда, его не хватало.
— Чао, — вяло сказал Мовтяненко.
— Какао, — хмуро отозвался Федор. — Я думал, уже кондуктор добиваешь, а ты все по азимутам шастаешь... Оно, конечно, напрямую любой Метрусенко забурится, а вот кривизну набрать — так тут особый дар нужен...
— Ну тебя, — отмахнулся Мовтяненко. — Всю ночь не могли каротажники прибор наладить, а тут ты еще...
— И чувства юмора у тебя, Толик, нету, — удовлетворенно заметил Метрусенко. — Нету-у-у!
Мовтяненко улыбнулся.
— Последний замер, Федя. Сейчас начнешь бурить...
Давно это было. Давно. Уже ни левинской, ни китаевской бригады нет на Самотлоре. Но город снова проснулся, собирается на работу, перед автостанцией стоят наготове надменные «Икарусы» и работяги «Уралы» с неуклюжими будками за кабиной, кургузые «пазики» и деловитые ЛиАЗы, толпится народ, и голос из динамика далеко разносится окрест:
— Для бригады Громова... Для бригады Шакшина... Для бригады Петрова... Для бригады Павлыка... Для бригады Недильского... Для бригады Мовтяненко...
Вот так. Толик Мовтяненко и Вася Недильский уже буровые мастера. Хотя почему уже? Пора. Только Федя Метрусенко где же теперь обретается, кого учит ремеслу, или рыбалке, или игре?..
Постоял немного, поозиравшись — не мелькнет ли где черный шлем волос Толика Мовтяненко или хитрая улыбочка Васи Недильского: нет, вроде не видать. Должно быть, торчат на складе, подбирая для буровой какое-нибудь железное барахло. Китаев без таких изыскательских экспедиций утра не мог начать — и эти туда же.