Когда вечером мы появлялись, «мама Шура» и Галка, не поворачивая голов, спрашивали: «Достали?» — и, услыхав отрицательный ответ, выразительно вздыхали; с опозданием на один такт вздыхал Колька.
Мой кот Ластик, краса, гордость и неутолимая любовь семьи, известный своими царственными манерами и неукротимым нравом, привыкший безраздельно властвовать над домашней территорией, на все эти дни в полном недоумении затаился под диваном и только ночью, когда я устраивался на тюфячке под книжной полкой, осторожно приползал ко мне и тихонечко тыкался мокрым носом в ухо. Наверное, он многое мог бы рассказать о добровольном затворничестве моих гостей, но я хорошо знал, что Ластик не любил сплетничать и довольствовался тем, что он, привалившись к моему затылку, пел свою вечернюю песенку, за которую некогда получил одно из своих многочисленных прозвищ: «Заплечных-Мур-Мастер».
Билеты все же удалось достать, и они улетели: «мама Шура» с неразгаданной невозмутимостью сфинкса, Галка с облегчением, Колька с полным безразличием к предстоящему перемещению в пространстве, Федя с явной неохотой, ибо накануне в одном из уютных домов, странным образом причастных к кассовым операциям Аэрофлота, он был обучен игре в домашнюю рулетку, сорвал банк то ли в тридцать семь, то ли в сорок пять копеек и был полон желания продолжить эти сладостные уроки.
А Ластик, едва за гостями хлопнул лифт, выполз из своего убежища и трудолюбиво занялся восстановлением границ прежних владений, прибегнув к обычному в таких случаях кошачьему методу; спать в ту ночь нам пришлось с открытыми окнами и дверьми.
— Что мы?.. — смиренно переспросил Федор. — Мы за билетами носились, как эти... арабские скакуны.
— Скакуны! — взвилась «мама Шура». — А из какой конюшни тебе потом звонили? А? «Федора Степановича, пожаста. Ах, извините-простите, пожаста! Когда его можно застать, пожаста? Ах, извините-простите, пожаста!» Ха-а-арошая, видать, лошадь!
Разговор приобрел совершенно неожиданный поворот. Помнится мне, кроме обучения домашней рулетке, в нашу культурную программу больше ничто не входило. Но, подумал я, Федя — это же Федя. Лучший бурильщик Самотлор а, Метрусенко.
— Ладно тебе, — сильно помешкав, сказал Федя. — Это кассирша, наверное, — неуверенно добавил он. — Ну да, кассирша! Рыбу я ей обещал. Сказал, передам с экипажем. Передал. Да, видно, те сами замотали. Все ж таки — муксун! — И с внезапным раздражением спросил у меня: — А почему Лехмус все на БАМ да на БАМ? Забыл нас, да? Неинтересно ему тут, да? Конечно, балета у нас нету. Нету балета! Вот так, Яклич.
— И ты туда же, — сказал я. — При чем здесь балет?
— A-а, не обращай внимания. Все хорошо. Видишь, сидим, пируем, разговоры приятные разговариваем. Давно не виделись. Ты-то теперь о чем писать собираешься?
— Не знаю еще.
— Про нас, наверное, больше не станешь, — вздохнул Федор. — Конечно, когда мы в героях ходили, про нас все писали, а теперь... Мимо объединения, когда ни проедешь, всегда тьму машин заметишь. То у них совещание, то заседание, то проверка, то проработка: почему план не выполнили, почему то да почему это? Разве так делу поможешь? Эх, спросили бы у меня, я бы сказал...