Другой, незнакомый голос вещал тревожно:
— Дошли до забоя две тысячи четыреста шестьдесят метров. Резко упало давление...
Иголкин тут же на него переключился:
— Вес не потерял?
— Нет, не потерял. Тащим турбобур, тащим... Мне кажется, где-то в инструменте пробило. Сейчас поднимем — посмотрим...
— Глядите.
Теперь и Макарцев возник в эфире:
— Сто четвертый, сто четвертый, побудь на связи, побудь на связи. Я к тебе со сто двадцать пятого куста выйду.
— Понял-понял.
— Макарцев, ты живой там еще? — спросил Иголкин. — Ладно, раз слышу, значит, живой... Все на сто двадцать пятом кукуешь? А я на сто втором...
Человек в кожаном пальто капризным тоном сказал Казакову:
— Вызови сто двадцать пятый. Что там у них с водой?
— Сто двадцать пятый, сто двадцать пятый!
Шуршание звуковой дорожки, скрип тележной оси, треск ветвей падающего дерева, гул далекого грома, завывание ветра, чуть слышный, плавающий голос бурового мастера:
— На связи сто двадцать пятый.
— Опять рация забарахлила, — чертыхнулся Казаков. — Только что прохождение было нормальное... — И спросил в микрофон: — Сто двадцать пятый, тут Плетеницкий интересуется, как у вас с водой, как у вас с водой...
— Набираем. За два часа тонны три накапало.
— Как они набирают? — дернулся к рации человек в кожаном пальто. — Как?
Казаков посмотрел на него удивленно, но вопрос в эфир продублировал.
— Обыкновенно, — ответил бурмастер со 125-го. Даже сквозь помехи эфира слышалось в его голосе откровенное ехидство. — Лежит на земле водовод. Раз. На одном конце насос — он качает. Два. С другого конца вода в емкость сливается. Это три...
— Понял-понял, — сказал Казаков, с усмешкой поглядывая на человека в кожаном пальто. — Ты очень доходчиво объяснил.
— А к чему это Плетеницкому? — поинтересовался 125-й. — В баню он к нам собрался? Или чай пить?
— Ладно, до связи, до связи...
— То есть как это до связи! — возмутился 125-й. — А что там с УБТ? Отправили?
— Готовим тебе УБТ, готовим...
По враз поскучневшим лицам публики, сгрудившейся вокруг рации, догадываюсь, что слово «готовим» временной законченности не имеет. Только человек в кожаном пальто, неожиданно вскочив со стула, зафистулил недовольно:
— Что за вопрос! Счас сделаем! Команду я уже дал!
Казаков покосился на него и повторил:
— Готовим УБТ. Ночью постараемся завезти. Если трубовоз найдем.
— Найдем! — уверенно воскликнул человек в кожаном пальто.
— A-а... Понял-понял.
И 125-й отключился. Зато другой куст вылез в эфир и спросил с подчеркнутой вежливостью:
— Скажите, пожалуйста, как обстоят дела с поясами безопасности для верховых?
— Как-как, — растерянно прошептал Казаков куда-то в сторону. — Пока какой-нибудь бедолага с полатей не грохнется, никто и чесаться не станет... — Но в микрофон сказал: — Решаем этот вопрос, решаем...
— Макарцев, — позвал Иголкин. — Ты еще на связи?
— Слушаю, Николай Николаевич.
— Про воду я понял. Лекция была отменная. А что у тебя к сто четвертому было? К сто четвертому?
— Думал, УБТ разжиться у них. Но раз ночью завезут...
— А ты б попытался. У тебя транспорт есть?
— Нет. А у тебя?
— Тоже нету...
— Теперь заявки на завтра, — сказал Казаков. — По порядку...
Но ему и договорить не дали:
— Шпиндель!
— КМЦ!
— Солярка!
— Турбобур!
— Электролампочки!
— Шланг!
— Шпиндель!
— Продукты!
— Солярка!
— КМЦ!..
Какие-то еще слова силились пробиться в эфир, мучительно превозмогая чужие голоса, простуженные и сорванные, помехи, шуршание, скрип, треск, гул, завывание — и все же звучали, далеко разносясь окрест: «Как ты? Что с тобой? Что у тебя? Как ты?..»
Но это всего лишь казалось.
— Шпиндель!
— Турбобур!
— КМЦ!..
Когда я подъехал к дому на попутном «Урале», в окне второго этажа макарцевского коттеджа колыхнулась занавеска, мелькнула полоска приглушенного света, и, словно в ответ, точно так же вздрогнула занавеска в доме напротив.
— Виктор не приедет сегодня, — сказал я Геле.
— Да я поняла уже. Просто мы с Женей Иголкиной на звук каждой машины выглядываем. Выглянем, помашем друг другу рукой — и опять ждем...
Домов в том лесу, где когда-то весной приютил нас с Макарцевым и Сорокиным безотказный Миша Казаков, поприбавилось. Уже и некий замысел стал просматриваться. Лишь явным архитектурным излишеством выглядели четыре маленькие котельные, составленные рядком посреди одного из дворов. К тому же, как говорилось в знаменитом романе, воздуха они не озонировали.
Сайтов глянул на них, поморщился и сказал: