У меня давно был припасен отличный стальной прут. Мама однажды нашла его и хотела сделать кочергу — еле уговорил, что мне прут нужен. Прут гнулся плохо, а надо было, чтобы на конце получилась буква «П», — это для разгона, для первой скорости. Когда разгонишься, можно ехать на второй, ведешь колесо самим прутом — так и шуму «меньше, и быстрее. Тростинка молоденького бамбука превратилась в каталку третьей скорости: это когда уже совсем быстро и почти ничего не слышно…
Краска высохла, и можно ехать. Уже часов шесть, ребята в это время собираются обычно на стройбатовской площадке за нашим домом.
Было там человек семь. В центре стоял худой и длинный Сашка из третьего «Б», известный под кличкой Шпангоут, — ребра торчали у Сашки даже из-под толстого свитера, который напяливали на него с вечными скандалами. Сашка самый длинный у нас в школе, и ему единственному удалось посмотреть заграничный кинофильм «Ян Рогач», на который до шестнадцати лет не пускали. Мы гордились, что никто из четвертых классов не прорвался на этот фильм, даже Генка-Гендос, у которого мать билетершей работает, а вот Сашка из параллельного смотрел, и мы раз двадцать слушали, как там одного гада сбрасывают с крыши и он падает прямо на копья.
Конечно, сейчас Сашка Шпангоут в двадцать первый раз рассказывал эту историю, и все вокруг хохотали. Но когда я подъехал ближе, они обернулись и стали смотреть на мое колесо, а Сашка сказал с видом знатока: Это от «Диаманта».
— Какой тебе «Диамант», — небрежно заметил я. — Это же типичный «Симсон-зуль».
— Дай покатать, — попросил Славка из двухэтажки.
— Успеешь, — сказал я. — Сам еще не накатался.
— Идите сюда, — позвал Сашка двух проходивших мимо пацанов. — У Юрки с Восточной улицы настоящее велосипедное колесо!
Они подошли, и одного я узнал — Колька со Второй Болотной. Он взял колесо в руки и стал внимательно разглядывать его.
— «Симсон-зуль», — почтительно сказал Сашка.
— Да, но тут трещина, — сказал Колька.
Этот выпад я не удостоил ответом, уверенный, что поступаю даже слишком великодушно. У Кольки со Второй Болотной вообще нет велосипедного колеса. Он, как последний босяк, гоняет обруч бочки из-под огурцов, и дома ему всегда за это нагорает. А обруч старый, заклепки большие, грохот такой, будто «тридцатьчетверка» по булыжнику идет.
— А где ты взял краску? — вдруг спросил Генка-Гендос.
Я не ответил, и он торжествующе завопил:
— Не спросил у отца, да, не спросил, да?
Я дал ему по шее и сказал, что дам еще, если он станет сексотить. Он заревел, отбежал подальше, бормоча:
— А я все равно скажу! А я все равно скажу!
— Ну его, — сказал Сашка. — Поехали.
Мы поехали сначала вокруг армейского стадиона. Какие-то шпингалеты гоняли консервную банку. Увидев нас, они бросили игру и побежали за нами. Я бежал впереди, колесо катилось легко и бесшумно, и я бежал быстро. Мы двинулись к лесу, к нам присоединились еще — с обручами, ободами от японских повозок, а один парень тоже гнал настоящее колесо, только от подросткового велосипеда. Мы бежали по траве, хвое, поднимались на горки, спускались с них, я притормаживал первой скоростью — это очень трудно с крутой горы, но все выходило отлично. Потом мы пересекли большой пустырь и по Первомайской вернулись к себе на Восточную. Было уже поздно. Мы остались вдвоем с Сашкой. Он посмотрел на мое колесо и вдруг сказал:
— А ты знаешь — не был я в том кино. Мне его старший брат рассказал.
— Ну я что?
— Ничего. Хорошее колесо у тебя, Юрка.
— Хочешь, завтра на весь день дам?
— Завтра не могу, — сказал он. — Завтра я с сестренкой сижу. Послезавтра, ладно?
Отец сидел на кухне и поджидал меня. Понятно: Генка-Гендос сдержал слово. Другого от него, правда, я и не ждал.
— Зачем тебе понадобилась краска? — спросил отец.
— Покрасить колесо.
— Что за колесо?
Я принес.
— И что ты с ним делаешь?
Я показал.
— Значит, три скорости? — переспросил отец.
— Три.
— Интересно, — сказал отец. — Интересно.
— Нашел себе забаву, — вздохнула мама.
— Подожди, — сказал отец. — Это интересно. А ржавчину ты хоть снял?
— Снял.
— Ясно. Только смотри, сынок, осторожнее на улицах.
На другой день последним уроком было чистописание, и я хотел удрать — чистописание я просто ненавижу. Я бы наверняка удрал, если б не Лелька. Еще вчера вечером я думал, что совсем забыл о ней, теперь у меня настоящее велосипедное колесо, и все, хватит! Но она бегала и бегала мимо моей парты, я подставил ей ногу, она грохнулась и расшибла коленку. В это время в класс вошла учительница, она увидела, что Лелька плачет, и спросила почему. Лелька сказала, что с девчонками играла в пятнашки, поскользнулась и упала. Учительница покачала головой и стала писать на доске задание, а Лелька повернулась ко мне и показала язык.