Дни по возвращении из родительского дома были заполнены делами по службе, совещаниями и заседаниями, авторскими рукописями и журнальной версткой; Сергей и Марина вступали в очередную сессию, читали, зубрили, химичили, строили (планы), ломали (планы), из Нового Уренгоя им прислали газету с напечатанным уже без них очерком «Обитаемый остров»; Сергей сокрушался по поводу сокращений, Марина вспоминала какой-то абзац, который был ей особенно дорог, а его тоже не пощадили; милые вы мои, сколько еще ваших слов, абзацев и целых страниц улетят в редакционную корзину — и по жестоким законам газетного макета, и еще по многим другим причинам, к большинству из которых никогда не надо вам привыкать; я послал Макарцеву письмо, не получил ответа, отправил ему телеграмму, улетел в Свердловск, а оттуда — медленным поездом в Нягань.
«Пространства не было.
Только разрозненные, разъединенные пятна света вздрагивали в стылом мраке, но сочетания их были причудливы, странны, они не давали воображению ключа к закодированному видению, а звуки, доносившиеся то ли из-под земли, то ли, наоборот, с неслыханных, небывалых высот, завораживая, приобщали к неведомому обряду посвящения в тайную жизнь земных недр...»
Я написал так давно, когда увидел буровую ночью впервые, и неуловимость облика ее и звукового ряда отнес к романтическим подробностям неизвестного мне ремесла.
Сейчас все обстояло проще и прозаичнее.
Я знал, что приехал на 104-й куст, догадывался, что пятна света не разрозненны, а соединены, и одни из них означают жилые балки, другие — столовую, иные — котельную, а вон те, самые дальние, взметнувшиеся повыше всех, помогут, если приглядеться внимательно, установить абрис буровой вышки; что звуки, казавшиеся загадочными, просто немного искажены морозом, однако читаются легко, куда легче, чем слова на «заплакавшем» окне: пыхтение автоматического ключа, скрип лебедки, звон свечи, поставленной на подсвечник — на буровой шел подъем инструмента.
Единственный предмет в округе и впрямь казался здесь чужеродным и странным. Это был чистенький, аккуратный автобус, щедро включивший освещение всего салона и по этой причине напоминавший манящую под вечер «стекляшку» где-нибудь на Чистых прудах.
Но и у этой странности было вполне доступное объяснение: на 104-й куст приехало все руководство управления буровых работ, чтобы провести бригадное собрание, а поскольку подходящего по размерам помещения на буровой не нашлось, порешили считать залом заседания салон автобуса.
Разговор поначалу шел вяло — про то, что срок носки валенок завышен, а галош к ним не выдают и вовсе, что шахмат нет и телевизор не работает, что газеты приходят поздно, а в столовой наладились готовить из кур все, разве что кроме компота. Путилов, новый начальник УБР, неправдоподобно молодой для этой должности человек (тридцать один год всего), поглядывал на всех изучающе; его зам Плетеницкий монументально застыл в кресле, по обыкновению подняв воротник кожаного пальто; Иголкин стоял в проходе, пробуя на прочность стойку, словно собираясь выдернуть ее из гнезда; Макарцев перелистывал пухлый ежедневник.