— Погоди, Сергеич, — сказал я. — Еще один вопрос: какую-нибудь природоохранную роль эта «корова» играет?
— Коль дополнительно очищается раствор...
— Значит, одним и тем же объемом раствора, — подхватил я, — соответствующим образом обрабатывая его реагентами, можно пробурить большее количество метров? Следовательно, и аварийных сбросов станет поменьше?
— Ну.
— Да за одно за это, — обрадовался я, — «корову» надо лелеять и холить! А то, что конструкция несовершенна, вовсе не означает, что от нее надо отказаться наотрез. Улучшать, дорабатывать — да. Но как это сделать иначе, если не в процессе эксплуатации?
— Знаешь, Яклич, — медленно произнес Макарцев. — Поставил бы я тебя начальником ЦИТС, ты бы живо и про природу забыл, и про стихи, и про все такое прочее. Ты бы одно только знал — план. И все!
— Конечно, — ехидно заметил Новиков. — У тебя теперь узкая специализация. Раз ты гинеколог — куда тебе быть терапевтом.
— Знаешь, Коля!..
— Макарцев, — позвала Геля. — Давайте-ка вместе посоветуемся, как мы будем встречать Новый год?
— Подожди ты, Геля! — сердито сказал Макарцев. И Новикову: — С научных вершин, конечно, далеко видно. Зато деталей не различаешь. А именно они, между прочим, определяют суть вещей. Пока еще столько надо трудов положить, чтобы научить любого буровика работать элементарно, грамотно, а уж потом...
— И это верно, — легко согласился Новиков. — Я тоже кустарщину нашу никак понять не могу. Вдумайтесь только: Тюмень — это же целая нефтедобывающая держава, работы здесь ведутся нарастающими темпами уже полтора десятка лет, а подготовкой рабочих кадров каждое управление вынуждено заниматься самостоятельно. Откуда же взяться исполнительской грамотности?
— Откуда-откуда, — устало пробормотал Макарцев. — От верблюда.
— Вот и приходится тебе, Виктор, — продолжал Новиков, — да и другим специалистам тоже, «доводить» их на рабочем месте, тратить время, нервы, мозги, которые ты мог бы, уверен, тратить куда эффективнее...
— Сто семнадцатый, сто семнадцатый, — вдруг прорезалась рация. — Почему на подъем пошли?
— Турбина отказала, турбина...
— Это Габриэль, — сказал Макарцев.
— У тебя запас есть? — спросила база.
— Есть плохонький...
— Выходи из положения своими силами, Гарий Генрихович, своими силами... Турбобур отправить тебе не смогу — «трубача» нет. Нету «трубача», понял?
— Понял-понял.
— Дела-а... — вздохнул Иголкин.
Вот и посидели как люди, подумал я. Женя с Гелей в одном углу стрекочут, и мы токуем, как глухари, почти не слыша друг друга, потому что каждый думает о своем, однако это «свое» — общее, называется оно работой, и, если бы даже рация не напомнила о неутихающих буднях, улететь от них далеко мы бы все равно не сумели... Воспоминания — и те поиссякли, не греют больше давно погасшие костры, умолкли весело потрескивавшие угольки, постепенно превратившиеся в невесомый прах белесой золы; распались одни компании, возникли иные; надолго ли? Наверное, мы обречены всю жизнь отыскивать друзей, терять их и вновь обретать, сражаться с непониманием других и глухотой собственной души; с годами поиски становятся затруднительнее, но потребность в них не отмирает, ибо лишь в союзах, порожденных дружбой, мы всегда равноправны, а что до того, что не свободны, то мы не свободны всегда — от обязательств, от долга, от памяти сердца. «Как ни тяжел последний час — та непонятная для нас истома смертного страданья, — но для души еще страшней следить, как вымирают в ней все лучшие воспоминанья...» Уходят в небытие житейские пласты — и не тектонические сдвиги, а никчёмная телеграмма о пяти словах или сумбурный ночной телефонный звонок калечат планы и рушат казавшееся незыблемым равновесие; гибнут цивилизации школьных товариществ и студенческих братств, гаснут звездные скопления когдатошних увлечений — но, рушась, погибая и угасая, не исчезают, продолжают поддерживать в нас — нас самих: сколько раз выручали меня друзья, порой даже не зная об этом, выручали своим теплом, своей строкой, своим существованием на этой земле; проносятся годы, сужается круг интересов — и нет уже прежней легкости в словах, находчивости в поворотах темы; сужается круг желаний, но неизменна тяга к постижению смысла бытия; сужается круг забот, но их груз не становится легче, все стороны света сближаются в одной стороне, и эта сторона зовется Страна: что бы ни мучило нас сейчас, о чем бы мы ни спорили — о мелком, частном, конкретном, о каком-то турбобуре или заброшенных коммуникациях недостроенного дома, — мы говорили о Стране, от которой не умели отделять себя, и знали, что быть вместе с нею — это значит работать для нее, для нее, для нее, и нет права выше, судьбы интереснее, жизни полнокровнее и тяжелей.