— Пора ехать, — сказал Теткин.
— На Талинку? — спросил я. — Тогда я с вами.
Кажется, минуту назад у меня и промелька этой мысли не было. Обычное раздвоение желаний; когда смотришь из окна летящего через оглушительную страну поезда, хочется остаться у каждого скрывшегося за поворотом тихого лесного озера... ив этой туманной долине, таинственно плывущей навстречу... ну этой, промчавшейся за окном криницы... но когда мимо тебя проносится поезд, то, где бы ты ни был и с кем бы ни была соединена в этот миг твоя душа, ее горячит, будоражит, зовет за собой одно только представление о дороге, — а уж потом, совсем потом, после, настигает стылая, усталая отстраненность; но и она проходит.
— А ты, Сергеич, — окликнул Макарцева Теткин.
— 122-му привет, — ответил тот. — И 119-му. И 130-му. И 139-му. И 158-му. У меня штаб по Ловинке. Каждому свое.
Снег укутывал, придавливал, закрывал мерзлую землю, но не мог оборонить ни ее, ни настороженно затаившиеся деревья, ни белесые всхолмья, ни синеватые распадки — справа и слева от бетонки рождались из метельной мглы, пропадали и вновь открывались взгляду рукотворные прогалы — в смутной низине вокруг емкостей ГСМ змеились грузовики, вездеходы, «вахтовки», из карьера, тяжело дыша, приседая, откашливаясь и ворча, выруливали самосвалы, раскатанный до голубоватого сияния поворот уводил к новостройке, мелькали обочь трассы балки и степенно проплывали в отдалении силуэты буровых вышек; верткий «уазик» стремительно мчался на юг, ритм нашего движения отбивали стыки бетонных плит, а там, где дорога была переметена, возникала цезура, далеко было еще до весны и еще дальше, дальше, недостижимее — уже не во времени, а в пространстве — от этих болот и от этих зимних таежных кедров до воронежских черноземов, до апрельского степного ковыля, но стихи, которым было уже пол века и которые всего лишь десяток лет назад вошли в наш обиход, приноровили свой неподвластный шаг к мерцательному пульсу бетонной артерии — ти-та-та-та-та ------------та-та-та-та-та -----та-та-та-та ------та-та-та-та-та-та-та-ти — и явственно зазвенели в холодеющем полдне:
И все-таки земля — проруха и обух.
Не умолить ее, как в ноги ей ни бухай, —
Гниющей флейтой настораживает слух.
Кларнетом утренним зазябливает ухо.
Как на лемех приятен жирный пласт.
Как степь молчит в апрельском провороте.
Ну, здравствуй, чернозем, будь мужествен, глазаст...
Черноречивое молчание в работе, —
Теткин тихо ссутулился на переднем сидении и, казалось, дремал, но, когда «уазик» круто взял влево и привычный ритм сбился, расстроился, ибо уже не бетонные плиты, а мерзлый песок был под нами — не шуршал, не хрустел, не поскрипывал, скорее подпевал смиренно, не замечая, что песня чужая, — началась лежневка, Теткин заерзал, завертел головой, обронил: — Тупик Шарифуллина! — И пояснил, невесело улыбнувшись: — Шарифуллин — это главный инженер УБР-два, а тут подряд идут кусты как раз второго управления. «Гнилой угол»! Все бригады в дупле.
Из тех статей Филимонова в «Тюменской правде» уже я знал, что Коля Новиков, Новиков Николай Константинович, ворвавшийся в сюжет моего предыдущего повествования на самых последних страницах и успевший изложить хотя бы в общих чертах программу своей деятельности в качестве главного технолога объединения «Красноленинскнефтегаз», отдал осуществлению программы немногим поменее года и вернулся в науку — ушел в Гомельский отдел ВНИИБТ. Больше я с ним не встречался и не могу судить, что было причиной странной излучины его судьбы. Знаю только, что Теткин, ставший главным технологом после Новикова, не мог пожаловаться, что опоздал, что поспел только к шапочному разбору, — еще и увертюру не сыграли, еще всего лишь инструменты настраивали, и в дебрях геологии Красноленинского свода, а следовательно, в технологии бурения на здешних месторождениях было куда темнее, чем в оркестровой яме. Макарцева, помнится, в бытность его начальником ЦИТС, викуловская свита изводила, теперь фроловская гадит, есть еще талицкая, да и баженовская не подарок. Никогда не было здесь легко, каждый метр и каждая тонна оплачена муками ума, напряжением мускулов, надсадой сердца, это сейчас нам дана снисходительная услада воспоминаний о «золотой поре», о солнечной Элладе нефтяных небожителей, но я помню земное, хриплое, прерывистое дыхание разбуженного Самотлора, отчаянный порыв разведчиков Уренгоя, никогда не забуду первые, будничные метры Харасавэя, — каждый шаг был первым, каждый шаг был трудным, «другие по живому следу пройдут твой путь за пядью пядь», однако теперь стало еще труднее, еще мучительнее, еще драматичнее, и все же, как ни горько это осознавать, в те уже растаявшие за романтической дымкой года был нажит не только опыт, но и взлелеяны ростки самоуверенного полузнания: как бы ни был тяжел путь, но, если ведет он от победы к победе, к этому привыкаешь, привыкаешь и веровать в то, что ты и в самом деле всесилен, всезнающ и всемогущ, — кто же в час торжества станет тратить себя на сомнения, мучавшие поэта: «...но пораженья от победы ты сам не должен отличать...» Наверное, Кольская сверхглубокая потому-то еще так впечатляет, что от нее изначально ждали незнаемого, неожиданной вести, переворачивающих привычные представления открытий, — там мы оказались готовы признать свои несовершенства, смиренно сели за школьные парты, как бы ни тяготило нас бремя ученичества... И все же роль ученика удается нам реже и реже. «Как в зыбучих песках, увязает человек в своих возможностях и достижениях, — проницательно заметил наш современник, — и чем больше силы он применяет, тем больше в ней нуждается. Он начал утрачивать чувство реальности и способность оценивать свою роль и место в мире, а вместе с тем и те фундаментальные устои, которые на протяжении всех предшествующих веков с таким усердием воздвигали его предки, стремясь сохранить человеческую систему и наладить взаимосвязь с экосистемой...» Подобно себялюбивым детям, которым постылы обязательства перед стареющими родителями, ведем мы себя с природой — хватает внешнего лоска, чтобы рассуждать о долге перед нею, но нет отрешенной от своих выгод, самозабвенной заботы о ней. Могло бы показаться, что вселенские печали экосистемы слишком далеки от повседневных бед, которыми живут буровики, оказавшиеся в «гнилом углу» Красноленинского свода, только все давно стало близко — да вон, совсем рядом с лежневкой, разверста зияющая рана, копошится в ней оранжевый экскаватор «Като», рыжеют изломанные, зазубренные ребра растерзанного металла, и то ли отлетевший вздох, то ли угасающий дым подрагивает в стигийском холоде февральского пейзажа, над которым застыли слабые отголоски обыденной производственной драмы, — и нет больше времени для охранительных иллюзий, будто зовут не нас...