Села удобнее.
Снова начала нашептывать призыв.
- Накажи каждого. Пусть умоются моими слезами. Пусть насытятся моей болью. Пусть веками ищут моего прощения и не находят, неся мое проклятие, как крест. Как судьбу. Пусть передается с кровью. И не будет силы способной разрушить мое слово, не будет платы способной откупить. Ни в свете, ни во тьме. Прими плату. Да будет так, во веки вечные...
И прыгнула.
Еще не пробило ее сердце последний удар, как огромная когтистая лапа обвила тонкий, изломленный стан, утягивая вниз...
А девичье тело жалко повисло над прудом. Касаясь пальцами черной прохлады. А по грязным ногам ее текла горячая, алая боль ее собственного проклятия...
Глава 4
Они пришли к порогу ведьмы уже поздним вечером. Когда за пеленой опустившихся сумерек и стеной проливного дождя, их - пробирающихся к недоброму дому, не заметил бы никто из сельчан. Натянули на носы серые капюшоны, мялись у дверей, страшась потревожить покой вештицы и ее верных бесов.
Ассу лежа у лавки, равнодушно смотрел на дверь, не чуя никакой угрозы от пришлых. Домовик, приняв облик маленького, белого котенка с черным хвостом, ходил по пятам за Шулькой. Тот недовольно на него шипел, вздыбив серую шерсть. Несильно прикусывал за длинные уши, шлепал осторожно лапой по носу. Прятался на подоконнике, за занавеской, щуря свои янтарные глаза.
Ведана возилась с тестом, раскатывала его по столу, приготовив начинку из картошки и жаренных грибов в сметане. Вся взмокла от жара печи, закатала высоко рукава и завязала волосы узлом высоко на затылке.
Ее заприметила еще вчера, когда выбралась в поселение, на приехавший из столицы базар. Полноватая, низенькая и уже немолодая женщина, с хитрыми, глубоко посаженным глазами, пристально следила за ней. Ходила по пятам, держась на расстоянии, пока Ведана закупала продукты и кое-что из тканей. Местные шарахались от нее, испуганно опускали глаза, замолкали. Приезжим торговцам же было все равно. Они громко и праздно нахваливали свой товар, призывно хвастали самым лучшим. Зазывали. Расшаркивались.
Даже когда шла по раскисшей тропке к дому, чувствовала на себе этот взгляд. Поняла, что придет. Догадывалась зачем.
Злилась.
Плевалась.
Долго смотрела на огонь в печи.
Кутала озябшие плечи в собственные руки.
И вот она пришла. Не одна.
Пришла, а зайти боялась. Знала, что с плохим явилась. С грязью.
Ведана недовольно покосилась на скрипнувшие половицы.
- Обувь скинь! В чужой дом пожаловала. А грязи, что в душе, что на сапогах! Те хоть отмыть можно...
Гостья замерла у входа, растерянно хлопнула крохотными, юркими глазками, и принялась неловко стягивать ботинки. Шикнула недовольно на топтавшуюся за спиной тощую, высокую девчонку. Та испуганно кивала, всхлипывала. Затравлено озиралась, морщась от жжения в разбитой скуле. Смотрела с какой-то болезненной надеждой на ведьму, держалась на расстоянии от матери. Всхлипывала. Почти сливалась с серой вязаной шалью цветом лица, и печалью больших, влажных глазах, что тут же затопила крохотный, ведьминский дом вязкой горечью.
Обреченностью.
Домовик ловко прыгнул на стол, потревожив горку муки. Забавно чихнул и с любопытством склонил усатою мордочку набок, изучая пришедших.
- Дело у нас к тебе, ведающая, - начала женщина, переминаясь с ноги на ногу, - срамное. Тайное.
Веда сжала в руках скалку, почти легла на стол, прокатив ею по тесту. Огонек свечи дрогнул от ее сбившегося дыхания. Ассу скосил на нее свое летнее, погожее небо. Дернул мокрым носом.
- Знаю я твое дело...
Выпрямилась, стряхивая с ладоней муку.
- Я заплачу! Щедро заплачу! - Тут же спохватилась гостья, засуетилась, завозилась со шнурами высокого ворота, отводя другой рукой тугой лиф под плотной тканью платья.
Выудила на свет пузатый, маленький кошель, что почти трещал по швам. Робко засеменила к столу, аккуратно примостив его на самом краю. Затараторила. Забубнила, заламывая коротенькие, пухлые пальчики.
- Он отменит сватовство если прознает. Она дуреха! Непутевая! О себе не бережется! О семье не бережется! О брате своем не думает! - Зло выплюнула сельчанка, бросив презрительный взгляд на дочку, что сгорбилась у двери, как хворый, древний старик. - Понесла она, ведающая! От кузнеца нашего, что повешался недавно! Кому она теперь такая сподобится? А Аким давно ее заприметил, давно обхаживал, а она нос воротила. А он мужик видный! К столице близкий. Брата ейного обещался в служивые при государе пристроить! Сыночка моего. А тепереча что? Ежели он прослышит, что она брюхатая, ни по что не возьмет ее такую. Куда она притулится-то такая? Порченная?! Крест на себе поставила! На брате поставила! Паскудница! Засвербел передок и побежала к первому, кто приголубил! Помоги, ведающая! Как мать прошу - помоги! Не сгуби дуреху-то! Не пусти семейство по миру...