А в голове девушки трещал, бесновался пожар и отчаянные, истошные крики матери, отлетали от бесконечно высоких стен странной комнаты. Она закрывала уши руками, затравленно озираясь по сторонам.
Мутило.
Хотелось рухнуть на колени, свернуться клубком на ледяной, белоснежной поверхности, но как только Налиа пыталась присесть, удавка на ее шее оживала - натягивалась. Скользила по холодной, покрытой липкой испариной коже, жалила.
Было холодно.
Очень.
И больно.
Страшно.
Едва зародившаяся жизнь покидала ее тело. Мучительно. Горько. Текла по дрожащим ногам горячим, густым. Нали хваталась там дрожащими руками, словно пыталась остановить. Осознавая. Понимая. Выла. Боль душила ее. Топила все остальные чувства. Бесновалась в изломанной душе самоубийцы. Выкручивала ее всю.
- И после смерти - проклинаю вас! Вас всех! В вечности не прощу! - кричала она отчаянно в звенящую материнским криком пустоту. Ее голос эхом отлетал от стен, падал на темноволосую голову. Придавливал. - Чего ты меня лишил... Чего лишил...
Пес у ее ног прижимал уши.
Тихо-тихо поскуливал.
Орала в этой девственной чистоте, не в силах сдвинуться с места. Зажимала окровавленными руками бледные губы. Кусала. Смотрела по сторонам черными провалами, умываясь слезами. А время будто замерло. Казалось, что прошло всего пару мгновений и тут же наваливалось ощущение целой прожитой жизни.
Лишь отчаяние.
Кровь.
Ослепляющая, бесконечная пустота.
И тихие шаги за спиной.
Налиа обернулась...
Открыла глаза. В печи тихо потрескивали поленья, громко сопел под боком домовик. Ассу еще не вернулся с охоты. Повернула голову к окну, до боли закусив нижнюю губу. Давя в себе рвущиеся вскрики. Лунный свет пробивался сквозь тонкую, невесомую ткань занавесок. Шулька смотрел прямо на нее своим пронзительным янтарем. Чуть склонив голову набок и прижав короткие ушки. Он все знал. Все видел. Все помнил. И понимал.
Тяжело поднялась. Села, свесив босые ноги с лежанки. Зачесала пятерней свои темные, длинные волосы. Что переливались в свете луны нитями седины.
- Я так устала...
Прошептала в темноту ночи. Выдохнула. Плечи ее опустились еще ниже. Лежащий на них груз был слишком тяжел. Неподъемен. И она несла его сквозь века.
Тряхнув головой, спрыгнула на скрипнувшие половицы, зябко поежившись. Прошла к столу, проводя ладонью над огарками свечей. Те тут же отозвались, вспыхнули яркими, танцующими огоньками, разгоняя по помещению темные тени.
Зарылась в сундуке, выуживая теплые подштанники и носки. Шерстяное, вязаное платье - темного, болотного цвета. Неспешно все надевала, подвязав золотистым пояском с кисточками. Умылась холодной водой из ведра в сенях, зябко ежась вытиралась рушником. Долго смотрела на свое отражение в зеркале, заплетая толстую, длинную косу, что опускалась до самых ягодиц. Серые ее глаза сейчас были почти черными. Так было всегда, когда приходили воспоминания. А приходили они часто. Не было и дня, в который Ведана позволила бы себе забыться. Она несла содеянное, как иные несут в себе черты лица и линии ладоней. Оно и было ею. Тем, что составляло ее всю. Каждая ее родинка, каждая морщинка, каждый шрам - были отметинами прошлого. Свершившегося и необратимого. И она будет нести его, покуда это требуется, пока теплится в ней еще надежда. А она еще была... Несмотря на все эти бесчисленные, как снежинки на усыпанном сугробами поле, годы.
Обернулась к столу. На разбросанные по нему камушки и травы.
Уже несколько дней к ряду Ведана искала ту самую Леду. В деревне о ней знали, но говорить не решались. Опускали глаза и торопились уйти. Староста показал дом, в котором та жила с братом. Поведал, что пришлые они. Появились около семи зим назад, сразу полюбились местным. Взрослый, рукастый парень и маленькая, конопатая девчушка. Сироты. Отдали им старый дом бабки Дроздихи, что уже почти не вставала. Доглядывали они ее. Брались за любую работу. Старший - помогал с ремонтом сараев, на покосе и вспахивать новые земли под хлеб. Ледушка - лебедушка, пасла упрямых соседских овец, ходила с женщинами на сбор ягод и грибов. Быстро всему училась. Только пугливая очень была. Криком кричала, если кто дотронуться хотел, приласкать. Только брата за руку крепко держала, от остальных бежала, смотрела как мышка из угла. С ребятней местной почти не водилась, все больше со скотиной по выпасам. А когда старшего кобыла скинула и тот шею свернул, совсем одичала. Из дому и вовсе перестала выходить. Огород забросила. От помощи отказывалась. Уходила часто в леса, собирала там ягоды, на базаре продавала. Тем и жила. А со временем все чаще и чаще стала пропадать в лесах. Деревенские совсем не видели огней в ее доме. Редко, шел дым из трубы. Так и привыкли все, что она нелюдимая. Жалели. Подкармливали, приносили что-то из погребов. В душу не лезли. Вот и сейчас, видела соседка, как Леда несколько дней назад, по утру шла к полям за рекой, так больше и не объявлялась.