- Не фырчи, - повернулась к нему Веда, - удастся ли что-то поймать?
Ассу опустил голову и послушно двинулся в темноту рощи. Какое-то время смотрела ему вслед, а потом неспешно вернулась в сторожку-землянку. Леда лежала тихо на топчане, смотрела в темноту перед собой. Шулька и домовик обосновались на столе.
Снова зарылась в своих мешках, выуживала свечи и прихваченную наскоро горсть крупы. Зажигала маленькие огоньки. Разводила огонь в печи, натаскав веток и сыпанув углей. Поручила молчаливой Леде топить снег в котелке. Очень скоро крохотное помещение начало наполняться теплом. Мерным, успокаивающим потрескиванием хвороста, запахом чабреца, который ведьма заварила в старом, закопченном чайнике.
Разбирала сваленные в кучу шкуры и мешки. Сооружала из них спальное место. Смахивала пыль и паутину со стола и углов. Суетилась. Домовик помогал. Волнами от него накатывало ощущение уюта, безопасности. Разделывали в четыре руки пойманного Ассу селезня. Вернулся весь мокрый, в репейнике и речной тине. Довольный собой. Отогревался у входа, следил за женщинами. Ели прямо из котелка, щурясь от удовольствия. Леда шмыгала носом, плакала. С жадностью запихивая в рот кашу с кусочками жирного мяса. Громко присербывала отваром. Утиралась рукавом сорочки, подкармливала и без того объевшихся Шульку и домовика, что разомлели и растянулись на коленях у ведьмы.
Ведана тихо улыбалась, гладила волка, задумавшись теребила его ухо. Почувствовала это еще в дороге. Но размышлений себе не позволяла. Сначала отдых, иначе толку от нее будет мало. А по всему выходило, что дела обстояли не хорошо. Совсем не хорошо. Снова. Девчонка тоже это чувствовала, но была настолько истощена, что попросту старалась не обращать внимания на то появляющиеся, то пропадающие ощущения. Страшилась задавать вопросы.
Веда положила на край стола тонкую посеребренную ниточку.
- Повяжи на левой руке. На семь узлов затяни. Почувствуешь что, не останавливайся - вяжи быстрее.
Леда молча кивнула, принявшись неловко, одной рукой затягивать на запястье непослушную, скользкую ниточку. На втором узелке ее вдруг бросило в пот, затрясло. Сделалась страшно. Захотелось все бросить.
- Не останавливайся, - тихо произнесла ведьма, отпивая отвар из общей, единственной кружки. Приваливаясь к холодной стене, стараясь всем своим видим показать, как она расслаблена и спокойна.
С каждым последующим узлом девушку трясло все сильнее и сильнее. Пальцы не слушались. Виски простреливало нестерпимой болью и плыло перед глазами. Запястье словно резало раскаленными лезвиями, но ни ран, ни крови не появлялось. Хотелось тут же все бросить. Терпелось с трудом. Через силу. Через боль.
- Ты умница, Леда. Еще одна петелька и все.
И как только последний узелок был связан, затянут - все разом прекратилось. Ощущения схлынули, словно и не бывало. Девчонка растерянно захлопала своими темными глазами. Вопросительно посмотрела на ведьму.
- Я расскажу тебе все завтра. А сейчас отдыхай, набирайся сил. Нас ждет долгий путь. Слишком долгий.
Заметив растерянный взгляд, добавила:
- Ничего не бойся... Я с тобой.
Ассу одобрительно рыкнул.
Уже засыпая на ворохе старых, облезлых шкур, притискиваясь ближе к горячему телу волка, Ведана услышала тихое, чуть хрипловатое, донесшееся с топчана:
- Спасибо тебе, Налиа.
Выдохнула, проваливаясь в сон.
Не успела она осознать, оглушенная таким простым, таким очевидным откровением, что открыл ей посланник Прави, как слова его пронзили несчастную душу, сковали, опутали. Он был холоден и безжалостен. Безучастен. Он просто открыл ей то, что и так лежало на поверхности. Но она, ослепленная болью и горем, окутанная - оплетенная отчаянием, даже на секунду не задумалась об этом. Даже крохотная мысль не закралась в ее затуманенное предательством сознание, не тронула сердце... Как она могла не понять этого?! Как?
Он смотрел на нее белыми, пустыми глазами и озвучивал свой приговор. А она кричала ему в лицо, что не простит их, что проклинает весь род, каждого причастного и день светлого праздника, что отнял у нее так много! А он заставил замолчать ее, раздавленную ужасом, всего лишь одной фразой.
Затихла.
Осеклась.
Уставилась на него своей чернотой. Задрожала. Завизжала, царапая собственное лицо. А он продолжал говорить, словно бы не слышал ее агонии. Не видел какими плетьми стегает каждое его слово, как оседает девушка на пол, как склоняется низко-низко, как рвутся из нее рыдания и крики, как обнимает она лужу крови под собой, гладит, целует. Как слезы ее становятся алыми.
Он предложил ей выбор.
Оглушил.