Вздрогнула.
И медленно двинулась к лесной тропке.
К дому.
К маме.
Шла, не разбирая дороги.
Не думая.
Оскальзывалась на раскисшей земле.
Не слыша и не замечая ничего вокруг.
Резала ноги о корни деревьев, но боли не чувствовала.
Холода тоже.
Только пустоту.
Она звенела в ней. Клацала острыми зубами. Насмехалась. Липла к позвоночнику промокшей сорочкой. Стекала быстрыми каплями с темных волос. Выла голосом Налии. Поскуливала.
Когда вышла к деревне, была уже глубокая ночь. Но сельчане не спали. Встревоженно замерли у своих хат. Лаяли собаки, стоял страшный гул и зарево пожара освещало низкое, черное небо.
На нее странно смотрели.
Расступались.
Осознание стремительно врывалось в каждую клеточку ее продрогшего существа. Шаг ее становился быстрее, пока не перешел в истеричный, лихорадочных бег. Где она спотыкалась, падала и снова поднималась, несясь вперед.
Их маленьких домик полыхал. Горел так ярко, трещал старыми бревнами. Завывал рухнувшей трубой, стрекотал. Не обращал внимания на льющуюся с неба воду.
- Мама! - Взвыла Налиа, бросаясь прямиком к дому.
- Стой! Дура!
Перехватил ее ближайший к ним сосед. Ухватил поперек талии, скрутил по рукам.
- Поздно уже, Налка. Всей деревней слышали, как кричала. С час уже как затихла. Не дури...
Держал в своих руках крепко. Осел вместе с нею. Морщился от истошных, утробных криков, что сотрясали ее всю. Неслись над деревней и лесом, к самому небу.
Скребла ногтями землю, себя.
Краем опутанного ужасом сознания услышала жалобный скулеж где-то во дворе.
- Шулька!
Дернулась.
- Там Шулька! Пусти!
Почти на коленях рванула в глубину двора. Пригибаясь от разлетающихся во все стороны искр.
Пес забился глубоко в свою конуру, огонь тянул к нему свои жадные лапы, почти окутал жалкое прибежище. Дернув за раскаленную цепь и обжигая руки, вытащила несчастную, перепуганную животинку. Морщась от боли. Принялась отчаянно дергать за ремень, служивший ошейником. Пряжка, скрипнув, поддалась. Схватив пса на руки, отскочила к палисаднику, туда, где притаился колодец.
- Тише, тише малыш.
Гладила его дрожащими руками. Выла вместе с ним. Когда заметила что-то блестящие на земле, не сразу обратила внимания. Присмотревшись, осела. Очередной удар. Последний. Финальный.
Золотые монеты, высыпавшиеся из кожаного мешочка с гербом правящего дома, весело поблескивали, переливалась в свете бушующего пламени.
Насмехались над нею. Злорадствавали.
Как и некоторые собравшиеся поглазеть на чужое горе.
Налиа слышала их злые слова и усмешки.
Боль разрывала ее изнутри. Драла. Выжигала, не хуже того пламени, что поглотило единственного родного ей человека. Самого близкого! Самого родного!
И виной тому была она! Ее глупая спесь...
Чувства.
Любовь...
А ведь мама предупреждала. Мама просила. Мама стояла перед ней на коленях...
- Мамочка! Прости! Прости меня! Прости! Прости...
Потянулась к мешочку с золотом, подхватила его, прошла мимо сарая, там на бельевой веревке висела их одежда. Мамы и Налии. Чулки. Красивые, с кружевом. Его подарок. Дернула их на себя, разрывая тонкую, струящуюся ткань. Двинулась прочь со двора. На миг остановилась, обернулась на все еще беснующееся пламя и не проронив не слова пошла прочь.
Немые слезы продолжали чертить дорожки на измазанном сажей, девичьем лице. Шла медленно, будто ноги ее были налиты свинцом. Шаталась из стороны в сторону, как пьяная. Рядом прихрамывал серый пес. Шел преданно за хозяйкой. Не отставал. Лишь изредка болезненно поскуливал.
Остановилась только когда достигла нужного места. Дождь к тому времени почти стих, едва накрапывал. Небо светлело, собирался рассвет. По босым ногам тянуло прохладой. Окутывало туманом от водной глади. Скрывало двух странных путников от посторонних глаз.
День Священного Светлого Праздника. Чистый. Он забрал у нее все...
Остановилась под той самой Ивой...
Там, где ее любили. Где любила она. Где зародилась в ней новая жизнь...
Зло принялась перетягивать ткань, завязывая кружево в тугие узлы. Нашептывая наговор призыва. Налиа редко использовала свой дар. Мама запрещала ей. Говорила, что он настолько большой и светлый, что может привлечь самое страшное Зло.
Но разве бывает зло страшнее, того, что сотворил с ней он?
Забралась на толстую ветвь, что склонила свои тонкие прутья над темным зеркалом пруда. Натянула дрожащими пальцами петлю на тонкую, бледную шею. Другой конец примотала к молодой коре ветки. Пригладила. Всхлипнула. Шулька на берегу исходил истошным лаем, перемежаемым воем.