— Нет, — ответил он, неожиданно и наивно открыв Алёне глаза на хозяйскую щедрость. — Нет, — проговорил Готфрид, — это требуется ему! — и показал пальцем на Алёнушкин живот.
Она положила кусок на тарелку, опустила голову. Вся она заполыхала от этой простой истины. И кто её открыл? Мальчик. Подросток, который услышал это от взрослых. А она просто глупое, ничего не понимающее создание.
Готфрид поёрзал на перине и убежал, не отказавшись всё-таки от яблока. Алёна подошла к зеркалу и посмотрела на себя. Странное дело: женщины, ждущие ребёнка, часто становятся некрасивыми, покрываются пятнами, лица их обтягиваются кожей и как-то стареют. Но Алёнушка нарушила это правило. Она давно распростилась с лагерной худобой. Тело её обрело упругость — особенно грудка, словно приготовляясь вскормить новую жизнь. Она будто налилась живой силой, забыла страдание. Глаза обновились голубизной, а светлые волосы, вобрав солнце, сияющее над головой, засветились похожим на него сиянием. Как будто в старом, толстостенном доме с небольшими окнами, куда проникает не так-то много света, назло сумраку расцветал огонь небывалой яркости и красоты.
Алёна не знала дома — её не приглашали далеко в его нутро. Обычный её путь пролегал по лесенке с улицы на второй этаж — к себе. Она выходила на улицу, медленно шла вдоль стены дома, а потом по зеленеющей лужайке в светло-синем, с чужого плеча, перешитом под её нынешнюю фигуру широком платье.
Волосы её развевал ветер, да и платье развевалось, как синий парус на зелёном фоне чужого, но всё же земного пространства. Глядя на неё со стороны, можно было только удивляться, спрашивая — что это, кто это, как это? — и, не слушая ответов, любоваться чистой красотой молодости и грядущего материнства.
Один только раз прервалась эта изоляция.
Вечером к ней зашла Элла и предложила завтра прокатиться по имению.
— Посмотришь наше хозяйство, — сказала она, — немножко развеешься.
Наутро Алёна вышла, одевшись по-дорожному. Хотя солнце и грело, она надела поверх платья демисезонное пальто — просто на всякий случай. Элла встретила её перед домом на жеребце. Одетая в брюки, похожие на солдатские галифе, в чёрном жакете и в шляпе, похожей на мужскую, она неплохо выглядела — этакий полувоин, уверенно сидящий в седле, только вместо сабли — гибкий хлыст. Рядом стояла понурая лошадка, запряжённая в двуместный возок, а вожжи держал Готфрид.
— Садись, фрау Алле! — сказал он как-то озорно. — Я буду у тебя кучером!
На крыльце, перед которым всё это происходило, никого не было, но когда отъезжали, Алёна заметила в окне второго этажа женскую фигуру, которая резко отпрянула в глубину комнаты.
Сначала они прокатились по красной парковой дорожке, потом выехали на просёлок. Впереди гарцевала Элла, и земля из-под копыт её коня летела навстречу повозке. Готфрид натягивал вожжи, притормаживая, увеличивая расстояние повозки от наездницы. Похоже, паренёк знал своё дело, и Алёна похвалила его.
— Это ещё что, — ответил мальчишка. — Я умею и верхом! Умею запрягать лошадей. И верховых, и в упряжь.
— Наверное, без этого нельзя в деревне? — спросила Алёна.
— А ты где жила? — спросил любопытный мальчик. — В большом городе?
— Нет! — рассмеялась она. — В маленькой деревушке.
— Тоже умеешь запрягать?
— У нас была корова. Я доила её.
— Нормально! — по-взрослому ответил Готфрид. И ещё удивил: — И много у тебя коров?
— Была одна, её немцы чуть не забрали, — ответила Алёна и споткнулась.
— Какие немцы? — спросил пытливо мальчишка.
Она спохватилась, да поздно. Надо было как-то ответить. Она сказала, чуть подумав:
— Военные. Ваши.
— Ваши? — удивился он. Усмехнулся: — Не твои?
— Нет, не мои, — ответила она, и продолжила: — Забрали почти всех коров, тут же их убили.
— А людей? — спросил Готфрид.
— Забирали в концлагерь.
— И там тебя подобрал Вилли? — повторил чьё-то словечко этот мальчик.
— Нашёл, — ответила Алёна, а помолчав, согласилась, — а может, и подобрал. Я погибала.
Дальше они ехали молча. Коляска плавно скатывалась в неглубокие ямины, медленно выкатывалась из них, и горизонт то сужался до ближнего леска, то вдруг отодвигался, открывая чёрный лес вдали.
Чтобы прервать молчание, она спросила:
— А когда ты меня свозишь к Рейну? Вилли так о нём тоскует. Это большая река?
— О! — восторженно воскликнул Готфрид. — Про Рейн нельзя рассказывать. Его нужно просто увидеть. Конечно, свожу!