— Элла хочет показать тебе восточных рабочих, — неожиданно и совсем по-взрослому проговорил Готфрид. — Она хочет, чтобы ты при ней поговорила с ними по-русски.
— Зачем? — вскинулась Алёна. — И почему не предупредила?
— Хочет сделать тебе сюрприз, наверное? — пожал он плечами.
Они миновали один перелесок, другой и подъехали к зданию, похожему на свинарник. Да это и был свинарник. Изнутри барака неслось хрюканье и раздавались какие-то голоса. Элла, ускакавшая далеко вперёд, теперь стояла возле барака, похлопывала хлыстом по блестящему сапогу и говорила кому-то:
— Шнель! Шнель!
Алёна хотела было ей что-то сказать, хотя бы поговорить вначале, но времени для объяснения не осталось.
Из свинарника вышли немолодые женщины в одинаковых резиновых фартуках, которые делали их похожими друг на друга. На ногах у них было что-то вроде калош, надетых на носки или вовсе на босу ногу. Головы были обвязаны платками едва ли не по самые глаза. И это лишало их возраста — будто сёстры рядком стоят.
Держались они поближе друг к другу, выглядели покорно, даже смиренно, словно были обучены вести себя тихо, мирно, без признаков беспокойства.
— Этих работниц привезли с востока, — подошла Элла к Алёне, всё ещё сидевшей в коляске. — Они говорят на славянском языке, но не по-польски. Поговори с ними, развлекись...
Она повернулась к этим женщинам, держась за коляску, и продолжила:
— Посмотри на них! Типичные унтерменши!
— Что это? — спросила Алёна. Она впервые слышала такое слово.
— Недочеловеки!
Алёна сжалась. Она боялась этих женщин. Она знала, что они скажут, если узнают, кто она. А тут ещё Элла с её уверенными повадками, демонстративным превосходством, без всякой жалости.
— Разве же бывают недочеловеки? — удивилась она довольно громко, конечно же, по-немецки.
И вдруг ей ответили — не по-русски, но очень близко к нему:
— Быва-юдзь! Ашче как бываюдзь!
Говорила одна из свинарок, стоявшая в центре. Самая, наверное, старшая, хотя разобраться, кому сколько лет, Алёне было не под силу. Она сошла с коляски, приблизилась к свинаркам. Вздорная мысль явилась к ней, пока она одолевала эти шажки, чтобы подойти к женщинам. А они — все до единой — не на лицо её уставились, а на живот.
— Это жена моего брата, — повысила голос Элла, чтобы её все услышали.
— Откуда вы, женщины? — спросила по-русски Алёнушка, едва сдерживая слёзы. Ей показалось — она снова в концлагере и подошла к своему отряду.
— 3 Беларусци! — ответила всё та же, видать, всё-таки старшая среди них. И без передыху и без всякого смущения спросила:
— А ты, дзеточка?
— Из России.
— Из Москвы? — восхитилось сразу несколько голосов.
— Нет, — ответила Алёна, с трудом понимая, что сказать. Бухнула невпопад: — Из концлагеря...
— Не! — замотала головой старшая, и женский строй зашептался, рассыпался, чуточку разошёлся по флангу. — Оттуда только сюда умолить можно.
— Или в печку! — прибавил кто-то.
— Во-во! А ты... Ишь, какая...
— Верьте — не верьте, — покачала головой Алёнушка и повернулась, чтобы сесть в коляску.
— Тогда, значит, подстилка немецкая, — проговорил ей вслед чей-то жёсткий голос. Она остановилась. И эти женщины за спиной, видать, испугались. Та, старшая, цыкнула:
— Дурная ты голова! Язык покоя не даёт! А если деваться некуда!
— Подеваться всегда есть куда! — заспорил жестокий голос. — Небеса велики! А совесть мала!
— Не завидуй! — крикнула старшая. — Не догонишь!
Когда ехали обратно, и Готфрид, и Элла не раз спросили, что такого наговорили Алёне эти унтерменши. Элла предлагала:
— Хочешь, скажу управляющему! Их выпорют!
Алёна не плакала, нет. Наоборот, глаза будто высохли и горели от сухости. Ей следовало умыться. Вода была в доме и была в свинарнике, конечно, но здесь, на обратном пути, ни ручеёк не протекал, ни родничок не бился. Ей стало жарко. Готфрид взялся поторапливать лошадку.
Алёне стало больно. По ногам что-то полилось. Она испугалась и закричала, и Элла приказала брату, чтоб он гнал как можно скорее. Она же поскачет через поле, чтобы сократить расстояние. Из города вызовут доктора.
И вот тут, пожалуй, Готфрид оказался просто мальчишкой. Он принялся хлестать свою лошадку, а та, сперва нехотя, но постепенно войдя в азарт, вдруг побежала, понеслась, и когда недалеко от имения началась гряда ложков и рытвин, и коляска принялась то взлетать, то сваливаться вниз, Алёнушке стало совсем невмочь, и она закричала, напугав мальчишку и подхлестнув лошадь.
Ребёнка едва спасли. Акушер, приехавший довольно быстро благодаря Элле, кивал головой, восхищался младенцем и поражался: ещё чуть-чуть, какой-нибудь час, даже полчаса, и ребёнок мог бы умереть.