Он решил не давить сразу в одно место, а постепенно опускать осколок. Начал чуть выше: сначала не было ничего, вскоре появился след, затем красный, потом он стал шире. Вильгельм услышал, как Анатоль сделал глубокий вдох, протяжный и мучительный. Он посмотрел на мужчину, что уже поднял глаза вверх и строго куда-то смотрел. Вильгельм после таковой остановки хотел продолжить, стал дальше вести, но потом ощутил жалость.
Проблемой стала изоляция осколка. Когда он потянул его вверх, в руке что-то издало необычный звук, словно чавканье. Стало противно, юноша отвернулся и задрожал.
— Давай! Лекари… так… операции пр-р-роводят, — Анатоль не глядя определил происходящее. Было заметно, что такая «ошибка» приносила ему дискомфорт, он говорил, растягивая некоторые слова, а виду не подавал. Вильгельму стало совсем плохо, когда он чуть не заплакал. Ощутив слезы, его задело их появление. Он считал, что не имеет права проронить ни слезы, ведь он сильный мужчина, будущий лекарь, который не показывает эмоции, а молча решает любые проблемы. Зажмурившись, Вильгельм просто выдернул осколок из руки, затем нашёл в себе силы обернуться.
На руке был разрез красного цвета. Всё, как он и хотел.
Анатоль почему-то засмеялся.
— Мы с тобой немного облажались.
— Как же? — удивился Вильгельм, поднял глаза и после моргнул два раза.
— Ты мог палец проколоть, но не предложил, да и я не подумал.
И правда. Он даже удивился этому. В отличие от Анатоля, Вильгельму не было смешно. Его вообще удивило такое состояние: человека без минуты назад покалечили, а он смеётся.
Юноша уже собирался выкинуть из головы эту мысль да произнести облегченное «эх», как вдруг сердце опять заколотилось очень быстро.
— Подержи сам!
Вильгельм переложил правую руку Анатоля в его же левую, так как думал, что он не мог держать её навесу и, как дерганный, вскочил с кровати. Дело в том, что разрез сильно кровоточил, и на одеяло вот-вот должна была упасть большая капля крови. Мучать бедного человека ещё и стиркой — юноша бы не простил себе.
Вильгельм схватил какую-то бумагу со стола и вовремя подставил. Кровь попала туда, одеяло было спасено. С улыбкой на лице он посмотрел Анатолю в глаза и увидел его иным. Под глазами у него появились тёмные пятна, будто он не спал целые сутки, губы расположились вытянутой прямой, это было похоже на выражение ужаса. Потом он перевёл взгляд с капли на Вильгельма и долго прожигал его взглядом, потом открыл рот, желая что-то сказать, но закрыл, так и не найдя подходящих слов. Ещё немного времени спустя он оживился. Вильгельм уже считал себя виноватым, только неясно, за что.
— Как ты наплевательски отнёсся к закону о запрете рабства, — произнёс Анатоль. Вильгельм не сразу всё понял, для осознания необходимо было перевернуть лист, но чтобы ничего не пролить, он решил опустить голову, а руку с листом, наоборот, приподнять. Это оказался документ с двадцатью строчками текста, на котором юноша разобрал только «Его добродетельным величеством» и «запрещающие рабство на территории всего королевства. За несоблюдение виновный подвергнется смертной казни через повешение». Вильгельм занервничал, сердце быстрее забилось от волнения.
— Прости, пожалуйста! Я не хотел этого! Плохая затея…
— Ничего, я перепишу, не так уж и сложно было уместить столько информации, право. Только немного обидно, что зря время потратил на этот лист. Меня другое мучает, как эту ситуацию спрятать?
Вильгельм принёс плотную ткань и оторвал необходимое количество, обвязав этим руку. Анатоль пошевелился, согнул пальцы, выпрямил, и всё было хорошо, а рана почти не болела. Ему удалось также скрыть перевязку за рукавом, но так его рука казалась немного толще второй. Теперь и Вильгельму стало весело.
— Как будто у меня был пациент.
— Да, похоже, — согласился Анатоль, кивнув. — будем смотреть, или ты один хочешь?
Он намекал на изучение капли той самой жидкости, ради которой всё и было проделано.
— Я справлюсь, — Вильгельм пожелал быть один на один с объектом изучения и дал вопросу культурный отрицательный ответ.
— Хорошо. А я тогда займусь переписью, — Анатоль сел обратно. — Что я там записывал? — думал он, кончиком пера нарочно стуча себе по губам. — А, сначала молитва.
— То есть, для людей она важнее закона?