- Ну, вам с Джером я даю полную свободу в том, что учить и с какой скоростью. А мне необходимо было запоминать всё и сразу. А избавиться от этого я не мог, т.к. вне обучения меня ожидали либо выгон из замка от короля за неисполнение обязанностей, либо убивающие воспоминания о моем лицезрении трупов всех членов семьи. Когда я что-то запоминал, плакать было некогда, только же я приходил в свою комнату и осознавал приход свободного времени, меня сразу же тянуло в слезы, которые с каждым разом текли всё быстрее и всё сильнее хотелось орать, мне даже дышать было тяжело. Помню, чтоб успокоить, один из рыцарей ударил меня по голове чем-то тяжёлым, а проснулся я уже в нормальном состоянии. Но такая жизнь хоть и приносила желаемый результат, да хорошую оплату, но физически я ничего не хотел делать, а лекари лечить отказывались, т.к. не понимали, что со мной творилось. Я ненавидел каждого, с кем его Величество просил общаться, очень хотелось порвать каждый лист, который мне давали заполнять. А деваться было некуда. Но в душе мне было очень одиноко. Да, взрослому мужчине тоже хочется, чтобы его обнимали на ночь и желали крепких набранных сил. И мне хотелось, но не желала ни одна грешная тварь. Все меня уважали, но никто меня не любил. И на портрете я вышел таким. Но зато у меня здесь красивый наряд, сам выбирал, кстати. Хоть какая-то радость в тот момент появилась.
Анатоль тяжело вздохнул. Ни он, ни Вильгельм не ожидал такого длинного монолога. Словно в процессе рассказа его каким-то волшебным образом перенесло в те ужасные времена, и он начал жаловаться на «переживаемую» боль. У него блестели глаза, но он продолжал рассматривать свой портрет.
Вильгельм даже и не подозревал, что у такого важного королевству человека такая ужасная история. Деньги, славу, огромный замок, уважение со стороны королевской династии он получил, пережив ад. При этом Анатоль не начал пить, курить запрещенку, привозимую нелегально из-за границы, осознанно наносить себе раны и в монологе ни разу не сказал про попытки или хотя бы желания самостоятельно проводить себя в мир иной.
- Я… не знал. Мне еще очень повезло, оказывается.
- Не обесценивай себя. Ты тоже увидел много дряни. Просто у тебя была другая ситуация, и я очень горжусь тобой, сбегать оттуда надо было.
Юноша не знал, что и сказать, но чтоб не молчать решил зацепить что-то сказанное ранее.
- Хочешь, я тебя обниму на ночь и пожелаю крепких набранных сил?
Анатоль засмеялся.
- Обычно таким занимается Джер.
Они еще раз посмотрели на все картины в помещении, и вдруг юноша кое-что понял.
- Тут же нет полководцев восточной и западной армий, да?
- Нет, а что?
- Просто я хотел взглянуть на полководца восточной армии, хоть с помощью портрета. Ричард командует западной, а полководец восточной армии, насколько известно, мой отец. Он же Грехатор?
Анатоль немного помолчал, затем нехотя ответил.
- Да…
- Я бы хотел с ним увидеться и поговорить. Он же мой отец!
Анатоля что-то огорчило. Он стал молча смотреть на Вильгельма, ожидая то ли извинений, то ли какой-то хорошей новости, что смогла бы его развеселить.
- Ты считаешь его отцом даже несмотря на то, что он никогда тебя не видел?
- Конечно!
- Ладно. Конечно… Ты хотел кое-что сделать, так? Джера нет, обнимать некому, вот, поэтому да, я согласен, - начал переводить тему Анатоль.
- Но мне же нельзя в твою комнату.
- Можно-можно, только давай продолжим тему в другой раз. Сейчас поздно.
Ночью Вильгельму было трудно заснуть. Он думал то об отце, то о пережитых Анатолем ужасах, но в конце концов юноша погрузился в сон, вспомнив диалог Анатоля и Альбера о политике. Что в тот день он уснул от скуки, что лёжа на кровати и вспоминая это.
Часть II. Глава 15
Наконец, настало время подготовки ко встрече с королём. Одним утром, когда Вильгельм ещё спал, часов в пять утра к нему в комнату без стука зашли Анатоль и две его прислужницы. Очнулся юноша от создавшегося шума, а полноценно проснулся только когда почувствовал, что начали мерять его рост.
Он стоял с вытянутыми в разные стороны руками и чувствовал дискомфорт. Он ничего не успел сделать за утро и стоял перед толпой с растрепанными волосами, мятой одеждой и глазами, которыми всё ещё немного слипались. Только он хотел потереть один из них, его протянутую к глазу руку вернула в прежнее положение одна из прислужниц. Когда ему разрешили вернуться в кровать, он чувствовал злость внутри себя.