Мы сидели молча, потягивая коньяк. Время от времени у Николая Ивановича звонил мобильник, и он обменивался с кем-то парой фраз, которые могли означать что угодно.
— Значит, вот как, — проговорил наконец Сергеев. — Одно меня интересует.
— Как этот тип попал ко мне в номер?
— Нет. Откуда Минер мог знать о твоем приезде… — У него снова запиликал мобильник. — Семеньчук? Не трать зря время, осмотрел подсобку — и свободен. Отбой… Вот что скверно, Артем: распоряжение 321 прим. Никаких переговоров с террористами. Правда…
Я кивнул.
— Нам сейчас не до бюрократии, Николай Иванович. Когда еще такой случай выпадет?
— И то верно, — Сергеев тяжело вздохнул. — Где он предложил встретиться?
— Он сказал, что сам свяжется.
— С кем? И как?
Господи… Неужели я что-то упустил? Нет, вроде бы все запомнил…
— Понятия не имею, — с несчастным видом пробормотал я. — Он ничего не сказал. Извините, за что купил, за то продаю.
— Ладно, посмотрим. Пока, думаю, тебе лучше перебраться в наш плавучий штаб. Будешь сидеть и строчить отчеты. Насчет пиф-паф на полянке, насчет этих осенних визитов. А Минер, если захочет, тебя и там найдет. Сумку распаковал?
— Какое там, — отмахнулся я.
— Вот и добре. — Он потыкал пальцами в сотовый. — Васек? Давай сюда сумочку, быстренько. Что? Молодцы. Шевелитесь.
А я-то собирался переодеться, принять душ… Что поделать. Партия сказала: «надо» — комсомол ответил: «есть».
Кофе и коньяк мы все-таки допили. К этому времени сверху спустился белобрысый сержантик с моей сумкой. Они с Сергеевым поболтали о чем-то совершенно левом, а потом мы все вместе вышли в вестибюль, и я покинул гостиницу «Украина» навсегда.
Через полчаса я стоял на корме маленького катерка, который мчался по морям, по волнам неведомо куда. Моросящий дождь, который зарядил еще днем, теперь разошелся вовсю, и недалекий берег скрылся в его мутной пелене. Море тяжело переваливалось за бортом, словно воду в мое отсутствие заменили чем-то вроде ртути.
И тут из пелены, выплыл самый настоящий «Летучий голландец», только сделанный лет пятьдесят назад. Моторист на нашем катерке заглушил двигатель, словно боясь нарушить благоговейную тишину. В этой тишине, нарушаемой лишь стальным шелестом дождя и глухим уханьем волн, мы подплыли ближе, и тогда раздался отвратительный металлический скрежет. С «Голландца» спускали трап.
Номер, выделенный мне в гостинице, даже не претендовал на гордое звание люкса. Однако по сравнению с каютой, в которой мне предстояло обитать на борту «Голландца», он был просто образцом роскоши. Никаких окон. Одна койка. Откидной столик — грешным делом я подумал, что его от бедности свинтили в каком-нибудь плацкартном вагоне. Зато угощение мне предоставили на славу: здоровенная тарелка с фруктами и бутылка все того же «Слнчева бряга».
А также пачка бумаги и несколько авторучек. Типа, чтобы я не расслаблялся.
— А пишущей машинки у вас нет? — жалобно осведомился я.
— Не положено. — Офицерик аккуратно опустил мою сумку на пол. — Николай Иванович велел выдать письменные принадлежности. Если что-то понадобится, внутренний телефон 22–35. Там дежурный… А душ — вот тут.
Душ был весьма кстати. Окатившись ледяной водой, я почувствовал себя заново родившимся. Впрочем, главной проблемы это не решало.
Минер все еще не вышел на связь. А может, уже вышел, только я об этом не знаю? В конце концов, если вопрос станет клином, у Николая Ивановича просто не останется выбора. Когда сталкиваются политические интересы государств, приходится смириться с жертвами среди гражданского населения, если их невозможно избежать.
Я мрачно посмотрел на «Слнчев бряг», но откупоривать бутылку не стал. Сейчас не помешала бы еще одна чашечка «эспрессо». А еще лучше две. Или, на худой конец, «Ред булл» без сахара.
Я устроился поудобнее, придвинул к себе пачку и начал писать.
Третье предложение было почти написано. Я поставил тире… и ручка во что-то уперлась.
То, что лежало двумя или тремя листками ниже, было заметно толще бумаги.
По спине пробежал нехороший холодок. Запас перчаток у меня в сумке подошел к концу, однако полиэтиленовые пакеты еще остались. Выцепив один из них, я приподнял бумагу и увидел прямоугольный кусок картона — аккуратно обрезанная тыльная сторона спичечного коробка. На нем было написано:
Позвони 22–66