Анри отсалютовал чашкой и залпом допил содержимое. От спиртного во время работы он категорически отказался. Даже странно, учитывая вопросы о похмельном снадобье.
— Уже поздно, Сорель. Думаю, нам пора завершать на сегодня.
— Это точно. Голова вот-вот лопнет от цифр. Не хотите задержаться на ужин?
— С удовольствием, но, в другой раз. Я должен спешить.
По каким таким делам Анри собирался убегать, я выяснять не стала. Под причитания Марты проводила парня до крыльца и сама задержалась на ступенях.
В детстве я так радовалась возможности посмотреть на вечерние улицы. Чаще всего тетка не позволяла долго глазеть в окна или стоять без дела. Я же не могла отвести взгляда от фонарей, погружающих улицу в какую-то особую магию, от неба, долго сохраняющего бледный, чуть оранжевый отблеск со стороны порта. Наблюдала за людьми, прогуливающимися по улице, за лавочниками, неспешно убирающими товар в надежде на поздних покупателей.
Кот на вывеске выглядел толстым и довольным. Его передние лапы лежали на лютне и будто наигрывали какую-то мелодию. Надо бы приказать Терку подновить краску. Раз уж выхода нет и таверну придется открывать, пускай хоть перед людьми не будет стыдно.
Я поежилась от прохладного ветерка, как всегда приходящего с моря. Весна в этом году не слишком-то дружна. Но, может, оно и к лучшему. Дядюшка часто говорил: чем крепче ветер, тем больше гостей в нашей таверне.
Возвращаться внутрь не хотелось. Я стояла на крыльце, дышала чистым воздухом и невольно давала поводы прохожим для любопытных взглядов. Отчего-то становилось грустно, когда вспоминала, сколько всего случилось за прошедшие годы. А сколько могло случиться? Нет, уж, хватит на сегодня тоски.
Я спустилась к фонарю, болтавшемуся на короткой цепочке над вывеской. Много лет, пока таверна работала, Терк зажигал его, как и положено в каждом приличном доме. После смерти тетки «Кот и лютня» оставалась без света.
Оглянувшись, я заметила всадника, чья лошадь мерно шагала по улице. Открыла створку фонаря и за неимением других инструментов зажгла свечу собственной магией. В теплых отблесках кот повеселел.
Стук лошадиный копыт вдруг стих.
— Эй, девица!
Я обернулась. Верхом на вороной лошади сидел молодой мужчина. Светлые волосы собраны на затылке, фигуру скрывает темный дорожный плащ, а к седлу пристегнуты сумки.
— Разве заведение открыто?
— Еще нет. Но через пару дней начнет работать.
Мужчина не сводил с меня глаз.
— И кто же станет вести дела? Наследница госпожи Ирмас?
Незнакомец, похоже, был приезжим. Или я просто его не помнила. Да и, судя по сумкам, отсутствовал в городе, раз не в курсе новостей.
— Да, господин, — то, что меня приняли за служанку показалось невероятно забавным. — Вчера утром и прибыла. Собирается открывать таверну заново.
Мужчина продолжал разглядывать.
— А ты стало быть новенькая? Раньше тебя здесь не видел.
Я не сдерживала улыбки.
— Новенькая, господин. Старые слуги почти все разбежались, а хозяйка новых нанимает. Вот меня взяла гостям эль подносить.
Губы мужчины изогнулись то ли насмешливо, то ли ехидно.
— Видно у твоей хозяйки хорошо идут дела. Раз взяла магичку эль гостям подносить.
Он поправил поводья и проехал вперед, поравнявшись со мной.
— Доброй ночи, госпожа Ирмас.
Я кивнула и проводила мужчину взглядом. Его манеры не лучше моих, хоть и соображает неплохо. У благородных ведь принято представиться даме, даже если встреча вышла не слишком удачной. Хотя, с чего я взяла будто он из благородных?
Дядюшка Ларти часто занимал место за стойкой. Наполнял кружки свежим ароматным элем, никогда не жадничал и уж тем более не разводил водой. За это, а еще и за пивоваренные таланты Терка «Кота и лютню» в городе неизменно любили. Ставя очередную кружку, дядюшка не спешил. Всегда перебрасывался с гостем парой слов. Если тот был знакомым, мог завести беседу, выслушать или обсудить последние новости. Дядюшка любил таверну и работал не покладая рук. Он тщательно вел учетные книги, следил за каждой мелочью и спешил исправить недостатки, если те находились.
Думая о нем, я всегда вспоминала одну и ту же картину. Вот дядюшка Ларти за стойкой, в чистой рубахе с закатанными рукавами, в фартуке, которого ничуть не стеснялся. Он был высоким и широкоплечим, всегда носил аккуратную густую бороду, не отращивал длинных волос, Глаза у дядюшки были точь-в-точь как у мамы — светло-карие. С годами они не выцветали, а, казалось, становились только ярче.
— Госпожа, я дров добавлю, — заскрипел Терк, вырывая из приятных воспоминаний. — Снаружи что-то совсем погода испортилась. Того и гляди шторм начнется.