На столе появилась уже знакомая шкатулка из красного рахмальского дерева. Но на этот раз черный с синими прожилками истинный камень показался угрожающим. Как и все остальные, Дамиен был знаком с процедурой и без промедления протянул ладонь.
— Назовите ваше имя, — велел Равьен-старший.
— Дамиен Хорсис, господин.
Камень засветился синим.
— Назовите имя вашей матери.
— Лилли Хорсис.
Снова синий.
— Кого госпожа Лилли Хорсис называла вашим отцом?
— Ларти Ирмаса из Леайта.
Синий цвет.
Я беспомощно раскрыла рот и обернулась к Анри, сжимающему мою ладонь. Он покачал головой, призывая не мешать и не встревать в разговор. Ругань ничего не решит, раз проклятый камень говорит о правоте Дамиена. Он не лжет, спаси Лорхана! Неужели, все правда?
— Что ж, — помедлив произнес нотариус. — Госпожа Сорель, признаете законными притязания Дамиена Хорсиса?
— Нет! Не признаю, пока не будет настоящих доказательств. Дядя Ларти не имел детей ни от каких любовниц. Да и любовниц, полагаю, не имел. Если господин Хорсис желает получить наследство, пусть докажет права по закону.
Дамиен нахмурился, но отвечать не стал. Недоверие его явно оскорбило, и скрывать этого он не собирался.
— В таком случае, господа, понадобится время на выяснение всех обстоятельств дела, — заключил Равьен. — Вам, Дамиен, лучше никуда не уезжать из Леайта в это время.
— Куда ж мне идти? Быть может, госпожа Сорель будет любезна и позволит остаться в таверне?
— Не позволю, — выпалила я, и Анри снова сжал ладонь. — Если только не оплатите проживание. Вы еще не имеете никаких прав.
— Мы ведь, возможно, родня…
Еще бы! Родня, как же! Да только он получит доказательства — если получит — вышвырнет меня на улицу как плешивого кота. Не вспомнит о кровных связях, любезности и милосердии. Нет уж, я так легко не сдамся, буду биться до конца. И никакая чушь вроде смутного родства не перевесит стоящей на кону выгоды. Да от этого наследства вся моя жизнь зависит!
— Госпожа Сорель права, — мягко проговорил Равьен. — Вы не можете жить в ее доме, пока не докажете свои притязания.
— Тогда, — Дамиен поник. — Дам знать, где сможете меня найти в случае чего.
— Вот и чудно. Не смею задерживать. Анри, тебя тоже. А вот вы, госпожа Сорель, задержитесь.
Уходить Дамиен не хотел. Медленно укладывал бумаги в папку, затем папку в сумку, топтался на месте. Возможно, постарался бы задержаться еще, если б не Анри, нетерпеливо глядящий в спину и с поспешной любезностью предлагающий проводить и показать дорогу.
— Господин Равьен, — проговорила я, едва дверь закрылась. — Это не может быть правдой. Не могу поверить.
Нотариус подался вперед и, сцепив кисти в замок, со вздохом произнес:
— Вы нравитесь мне, Сорель, поэтому не стану вводить в заблуждение утешительными речами. Ларти я знал еще с юных лет. Помню, каким оборванцем он приехал в Леайт, спрашивал совета, куда вложить заработанные на флоте деньги, просил подучить его грамоте. Ваш дядюшка был славным и умным человеком. Но разбогатеть ему удалось только после женитьбы. Женива была очень красива, несмотря на разницу в возрасте, и, допускаю, Ларти мог испытывать к ней чувства. Но…
— Только не говорите, что дядя заводил любовниц!
Равьен помолчал.
— Их союз был браком по расчету, Сорель. Ларти не хватало денег, а Женива мечтала избавиться от родительской опеки и наконец зажить собственным умом. Она была уже не так молода, своенравна и устала сидеть в девках. Ума не приложу, как Ларти нашел подход.
— Он любил ее, — я еще надеялась не услышать очевидного.
— Скорее уж, она его. Ларти смотрел на жизнь практично, Сорель. Не скрывал, что женится ради приданого и радовался выпавшему шансу.
— Нет, не верю, — я помотала головой, с трудом подавляя желание заткнуть уши. — Дядюшка души не чаял, хоть тетка и была старой грымзой. Он просто не мог…
— Мог, Сорель. Встречался с Лилли Хортис до брака и какое-то время после. Она работала швеей в лавке Бастиана возле магистрата. Лилли была хороша собой, всегда улыбалась и никогда не спорила. Ларти даже обмолвился, будто тем и нравилась. Потом они расстались и больше не сошлись. Но ни о каком сыне я не слышал.
На плечи опустилась каменная тяжесть — ни вздохнуть, ни заплакать, ни заговорить. Уставившись на собственные руки, я не решалась встретиться взглядом с нотариусом. Разве мог человек, учивший честности, так поступать? Рассказывать вечерами сказки о героях, чьи бескорыстие и правдивость творили чудеса, а после говорить: «судьба подарила шанс разбогатеть». Неужели, дядюшка Ларти был таким?