Из темноты появился город. Вспыхнул так ярко, что захотелось заслониться, но было нечем. В отличии от другого, я стала бестелесной, неспособной управлять ничем, особенно видением. Кто-то меж тем шел вперед, скрипел зубами и находил отвратительной грязь на дороге, по которую приходилось ступать. Связанные руки с обломанными ногтями были покрыты ссадинами. Люди вокруг смеялись и тыкали пальцами. Справа швырнули гнилое яблоко, оно больно ударило в висок и, разбившись, сползло по лицу, оставляя противный след. Кто-то замедлил шаг, и в спину толкнули. Лужа под ногами вдруг бросилась в лицо, окатывая зловоньем.
Не меня.
— Вставай, сучий сын, — рывкнули над головой. Больно схватили за воротник рубашки, что моментально промокла и прилипла к телу, потом за волосы, заставили встать и снова идти. Вперед, к длинному безликому зданию, где поблизости ошивались ублюдки из городской стражи.
Ненавижу этих скотов, с каждого бы шкуру спустить. Топчутся тут, скалятся, твари, небось решили поразвлечься к вечеру. Всех хочу на куски разорвать.
Не я.
Миг вздрогнул, померк, а потом в нос ударила вонь мокрой псины и гнилой соломы. Сырость, пробирающая до костей. Едкий дым от тлеющих мокрых веток в покосившейся печи. Да какая тварь развела проклятый огонь? Барт, тощий старый урод, хочет, чтоб все за ночь передохли?
— А, ну, иди сюда, помойная крыса. Хорошо было сидеть весь день под крышей, а? Так пригрелся, что дров хороших не нашел? Плевать, где возьмешь сухое — тряпье свое вонючее жги!
И голос не мой.
Старик сжался в углу, завизжал, мелкие глазки злобно сверкнули. Это он, он стучит стражникам чуть что за лишнюю корку хлеба. Придушить бы сволочь.
— Разводи огонь, нечего скулить.
Завтра побежит жаловаться, покажет синяк, будет шамкать беззубым ртом, ныть, а потом получит подачку и вернется довольный. Будет хихикать, пока меня выводят на двор. Как же ненавижу. Ненавижу.
Снова не я.
После был полутемный зал, где играла лютня. Расстроенная и паршиво звучащая, бьющая по мозгам, плаксивая дрянь. Противная, как и девка, что перебирала струны. Тощая, с жидкими волосами и острой крысиной рожей. Такая отвратная — кусок в горло не полезет. Неужто в этой дыре помилее не нашлось? Харчи хуже некуда — собаке не подашь, еще и на уродину смотреть? Тьфу! Сшейды бы все вокруг сожрали.
Плевок угодил на земляной пол. Стол дрогнул, стоило облокотиться, огонек от лучины заплясал и чуть не погас. А еще мучительно ныли ноги в жестких сапогах.
Не мои ноги.
За столом в углу сидели двое пьяных в доску аристократов. Разряженные что фигляры на ярмарке, шумные как сороки и, верно, с карманами, полными денег. Позолоченные ублюдки. Раз уж повезло, надо бы делиться.
Виски заломило уже у меня. Зал деревенской таверны исчез в темноте. Чья-то сила потянула в сторону и швырнула в ясный яркий день, на улицу, где нестройными рядами стояли низенькие деревянные домики. Издали доносились крики чаек и шум моря.
Ноги снова болели после долгой дороги, но оставалось чуть-чуть. Впереди нужный дом. Старая скряга, что пожалела выслать денег, давно здесь прижилась. Поняла, что глаза подводят, бросила работу и приплелась в деревню. Скопила видно немало, раз собралась сидеть на старости лет сложа руки. Дура. Не могла найти мужа побогаче? Все таскалась за каким-то моряком и осталась с носом, пока тот пригрелся у богатой женушки под боком?
Рука с силой толкнула скрипучую калитку. Потом входную дверь, откинула сшейдову звенящую штору из ракушек.
Пожилая женщина с растрепанной седой косой обернулась, охнула, выронила пустую тарелку и опустилась на скамью. Глаза сразу помокрели — реветь сейчас начнет, причитать. Только заткнулась бы скорей — башка без того трещит.
— Вернулся? Слава светлым богам!
— Пожрать что есть, Лилли?
Грязный мешок с вещами повалился на пол. Пусть его. Сжечь надо. Теперь-то деньги появятся, можно новое купить. Не только ж богатым наследничкам нарядными расхаживать, а?
А Лилли — дура. Как была, так и осталась. Седая вон, а мозгов не прибавилось. Проревется, побежит богам подношение делать, потом вопросами одолеет. Откуда только берутся такие бабы — ни в молодости, ни в старости толку нет?
— Слава богам, Дамиен, слава богам, — причитала на разные лады.
Послали ж те родню! Со всех сторон бесполезная. Наследства и того не стребуешь, как помрет. Только ныть может.
— Давно вернулся-то? Ты садись-садись, сейчас что-нибудь… Ох…