— А должна?
— Ну, раз мы до сих пор здесь, думаю, да, — он едва ощутимо погладил мои пальцы и неторопливо убрал руку. — Когда проявился ваш дар?
— В двенадцать лет. Я жила в приюте.
— Мой в шесть. Знаю, очень рано. Нянька побежала к матери и с ужасом на лице рассказала, как я велел уйти и не укладывать себя спать. Представляете? После попросила расчет и не поддалась на уговоры остаться. Сбежала. Отец по такому поводу открыл старинную бутылку вина. Обретение дара как-никак. В семье он передавался через поколение и до сих пор только мужчинам. Кому-то одному, чаще — старшему сыну. Поэтому никто из Эрванов не женился на одаренных девушках. Вы же знаете: если оба родителя маги, дар может подвергнуться искажению. К тому же, бывает хрупким и может выгореть, как случилось с прадедом в юности. Дед и отец считали: на нем все закончилось. Боги прогневались и решили не наделять способностями тех, кто не умеет с ними обращаться. Два поколения вместо одного оказались обычными людьми, и вот родился я.
— На вас возлагали большие надежды?
— Слишком большие, пожалуй. Я мог вернуть семье влияние, заслужить новые титулы и земли, заключить выгодный брак. С самого детства готовился служить короне — занимался с преподавателями, поступил в Главикус и получил в наставники ариарна. Чтобы взять под контроль собственные силы, ушло больше десяти лет. Владеть собой — сложнейшая штука на свете. Но мне повезло преуспеть. Я надел мундир королевской полиции еще до окончания академии и был счастлив, глядя на отражение в зеркале. Служба давалась непросто, но я был молод, полон сил и желания сделать карьеру, а потому проявлял рвение в любой работе. Помните слова старухи Розелл? Я следовал приказам, не задумываясь о смысле, использовал дар в любом подходящем случае и, спустя пару лет даже бесталанная деревенская ведьма сумела бы учуять чужую кровь. Не думайте, Сорель, я сомневался. И еще как. Успокаивался, повторяя, что совершаю благое дело, служу стране, его величеству, восстанавливаю порядок. Я быстро добился успеха и вопросы возникали все реже.
Реджис сделал глоток и поморщился, не поднимая головы. Я слушала и не находила сил остановить, хотя чувствовала, что должна это сделать. Язык словно прирос к нёбу, а губы плотно сжались и не могли раскрыться. Стоило подойти, присесть рядом, взять за руку, обнять — что угодно. Только не молча наблюдать, как он заново переживает оставшийся в прошлом кошмар.
— За время службы случилось то, о чем много раз предупреждал наставник, а я успел забыть, — продолжил Реджис. — Вчера ночью от воспоминаний Дамиена вам стало плохо — больно, страшно, жутко. Поверьте, я прекрасно представляю. Это ощущение продлится какое-то время, потом пройдет. Да и вы не увидели ничего ужасного.
— А вы?
— Не важно. Соприкасаясь с чужим разумом слишком часто, очень легко впасть в бесчувствие. Нужно постоянно удерживаться на грани, за которой, что бы не предстало перед глазами, появляется только равнодушие. Становится легко использовать дар и не задумываться о другом человеке. Перестаешь рассчитывать силы, прислушиваться к боли, определять чужие поступки плохими или хорошими. За несколько лет я не заметил, как это произошло. Впервые пришлось прибегнуть к дару на допросе в девятнадцать лет. При дворе арестовали человека, жестоко расправившегося с отвергшей девушкой. После увиденного в его мыслях меня весь вечер выворачивало, и пару дней было невыносимо думать о еде. Позже я бы и бровью не повел. На недолгое время бесчувствие сменилось ощущением собственной власти. Оно заставляло сердце биться быстрее, приводило в восторг, но все равно наскучило. Вы удивлялись, почему я редко использую дар? Потому, что видеть, как человек, особенно близкий, превращается в послушную куклу и исполняет приказы с потухшими от страха и беспомощности глазами, отвратительно. Некоторые, впрочем, находят в этом удовольствие. Но мне бесчувствие сыграло не на руку. Я обрел определенную репутацию, которая не лучшим образом повлияла на дальнейшие события.
Шутка о старых сказках перестала казаться забавной. Я пожалела, что поддалась порыву и согласилась. А еще едва дышала, понимая, как непросто даются сказанные слова и почему их слышу именно я.
— Вы жили в столице и, возможно, слышали о «торговце королевской мантией» чуть больше пяти лет назад?
— Смутно припоминаю. Я тогда училась, а от политики в травничестве никакого толку. Он вроде родственник королевы? Натворил дел, был арестован, умер под пыткой. А какое…
Под взглядом Реджиса я осеклась, и по затылку пополз колючий холодок.
— Вы правильно поняли, — тихо произнес дознаватель.