— В самых общих чертах, — сказал Кэллаген.
— Надо сказать, мой отчим вел себя не самым достойным образом. Например, он угрожал установить наблюдение за Виолой и за мной. После обеда, когда он поднялся в свой кабинет, я случайно оказалась в холле и услышала, как кто-то поднял трубку параллельного аппарата. Я догадалась, что это отчим, выполняя свою угрозу, звонит в детективное агентство. — При этих словах она одарила Кэллагена обворожительной улыбкой. — Он действительно пытался связаться с вами.
— Почему вы так решили? — осведомился Кэллаген.
Она одарила его еще одной улыбкой.
— Признаюсь, что какой-то бес толкнул меня поднять трубку и подслушать. Таким образом я услышала разговор полковника с вашим ассистентом. Особенно меня заинтересовало то, что отчим говорил о каком-то письме…
— Эти слова пробудили ваше любопытство?
Корина кивнула. Она встала, взяла со стола пустые бокалы и направилась к стойке. Ее движения были легкими и грациозными. Минуту спустя она вернулась.
— Я взяла себе двойной мартини, а вам повторила двойное виски с содовой, — сказала она. — Давайте выпьем за мое предложение отбросить официальность, называйте меня просто Кориной. С вашего позволения я тоже буду звать вас по имени. Такое обращение создает впечатление длительного знакомства и облегчает разговор.
— Вполне согласен с вами, Корина. Меня зовут Слим.
— Прекрасное имя, — заметила она, — звучит очень мило. Итак, Слим, на чем я остановилась? Ах да, на письме. Услышав о нем, я была чрезвычайно, заинтригована. Почту в наш дом обычно доставляют во второй половине дня и разносят по комнатам, поэтому каждый имеет возможность просмотреть свою корреспонденцию, пока переодевается к обеду. Но в этот день почтальон опоздал, и Саллинс, наш дворецкий, оставил письма на столике в холле. Отчим, по-видимому, успел взять письмо, когда шел к себе, во всяком случае на столике я его не видела. Услышав о письме, я, естественно, связала его с ссорой за обедом и угрозами установить наблюдение за Виолой и мной. Вы меня понимаете, дорогой Слим?
— Да, да, — кивнул Кэллаген, невольно вновь восхищаясь ее умом и предусмотрительностью.
«Она сообщает мне ровно столько фактов, сколько необходимо, чтобы я верил ей в дальнейшем»,— сказал он себе.
— Меня возмутило намерение Жерваза обсуждать с кем бы то ни было личные дела, и я решила, что должна узнать содержание письма, так как допускала, что в нем может содержаться нечто такое, о чем Виоле и мне следует знать.
Ее голос стал мягче и нежнее.
— Ради того, чтобы спасти Виолу, я готова на все, решительно на все, — произнесла Корина и замолчала.
— Продолжайте же, — сказал Кэллаген, — ваша история необычайно интересна.
— Первое, что мне необходимо было сделать, — помешать отчиму говорить с вами по телефону. Пришлось перерезать телефонные провода, — Корина улыбнулась виновато и вместе с тем лукаво, как ребенок, уверенный, что ему все простят, и продолжала:
— Только после этого я почувствовала себя в относительной безопасности и могла подумать о том, что еще нужно предпринять.
— Не сомневаюсь, — вставил Кэллаген. — У вас появилось время на размышления.
— Да, дорогой Слим, — благодарно согласилась Корина. — Как хорошо, что вы все понимаете с полуслова. Мне требовалось время на размышление.
— Вы ограничились только этим, я имею в виду манипуляцию с проводами, или предприняли другие шаги, чтобы помешать отчиму связаться со мной? — спросил ровным голосом Кэллаген.
Она с недоумением взглянула на него широко раскрытыми зеленовато-серыми глазами, прозрачными и невинными.
— Конечно, Слим, а что я еще могла предпринять? — Кэллаген согласился, что других вариантов, пожалуй, не было.
— Второе, что я должна была сделать, — ознакомиться с письмом. Я подождала, пока в доме все уснут, а потом пробралась в кабинет полковника, решив найти письмо во что бы то ни стало. Мне повезло: оно лежало в ящике для писем на рабочем столе Жерваза. Когда я его прочла, то испытала настоящий шок. Я была настолько потрясена, что всю ночь не могла заснуть.
— Это оказалось настолько серьезно?
— Не то слово, Слим. Не знаю, слышали ли вы что-нибудь о завещании нашей матери, но смысл его заключается в том, что любая из дочерей, выходящая замуж, теряет все права на наследство, помимо ежегодного содержания в триста пятьдесят фунтов. Виола, естественно, была наследницей как старшая по возрасту, но никто из нас не подозревал, что она уже была замужем.