— Забавная история, Эльдар. Забавная… — смутно усмехнулся Александр. — А как ты, Роман, согласен с монахом? Подставил бы правую щеку? Как там в Библии?
«Для чего это спрашивать у Романа? Что это мне даст? Успокоение? Бред, что ли, опять начинается? Кажется, меня серьезно зацепило…»
Роман сидел, не сводя синих виноватых узковеких глаз с перебинтованного предплечья Александра, и похоже было, не слушал Эльдара, но сейчас же отозвался грустно: .
— В Священном Писании, помню, так: «Да не забудь солнце во гневе…» Есть еще и другое: «Око за око, зуб за зуб…» Что там говорить, Саша? «Да» и «нет» ходят рядом. Пьяному хмырю я бы тоже фронтон разгромил. Все в жизни спутано. Но дело не в этом…
— Дело не в этом, — повторил словно для самого себя Александр вслед за Романом. — Да, ты прав, все в жизни спутано. Зуб за зуб — солдатский закон. А высший закон — у святых. Не у нас.
— Ты хочешь оправдаться перед самим собой? — вдруг с остерегающей цепкостью спросил Роман, — Не хочешь ли ты покаяться?
— Нет, не хочу, — отверг Александр. — Да это и бессмысленно. Просто хочу знать, что думаешь ты?
Роман замялся, скосил глаза на Эльдара, но Эльдар, лишь ушами участвуя в этом разговоре, бережно протирал полой своей курточки стекла очков, и Роман обошелся без поддержки.
— Мечта построить церковку и молиться за здоровье своих врагов — тут я и со Львом Толстым не согласен, — заговорил он со страстью. — В нашем солдатском законе неотмоленный грех — другое. И ни оправдываться, ни каяться!.. Да ты ведь и неверующий. У тебя свой, солдатский Бог. Не страшись и не ужасайся — вот главная его заповедь. И ты, и Кирюшкин, и Логачев, и Твердохлебов ее исповедуете…
— А как ты-то стал верить?
— На Курской дуге, в адском пекле, когда танки нашего батальона горели, сказал себе: если сегодня не убьют, значит, Бог помог. И помог… Но любить врага своего — значит молиться за него — это не для меня. Милосердия у любого врага не вымолить. Молюсь о другом…
— И ходишь молиться в церковь?
— В церковь не хожу. Но после войны внушаю себе: избавь меня от злых воспоминаний, от помраченного ума, от мщения, от недобрых действ. Иначе, Саша, можно сорваться с катушек.
— И простил немцам?
— Не то чтобы простил. Их танки тоже горели, как спички. А я целый год провалялся по госпиталям. Операция за операцией. Вспоминать не хочу, потому что сплошная боль. Помогали морфий и сердобольные сестры. Их помню…
Роман круто прервал свою возбужденную речь, глянул на Нинель опомнившимися глазами и померк, начал подергивать бородку, опять пряча за потупленными голыми веками волнение.
— Милые, о чем вы все говорите? Разве это оправдание? — послышался среди молчания голос Нинель. — Я умоляю вас, оставьте в покое заповедь! — попросила она жалобно. — Лучше подумайте, что будет со всеми вами!
В течение всего разговора она замкнуто стояла у стены, касаясь затылком паласа, где с отвратительной нарочитостью висели охотничьи двустволки, и эти ружья, лишние в мирно обставленной комнате, вроде случайные здесь меж книг, статуэток и фотографий, вызвали в памяти Александра вкус пороха во рту, беглые конусообразные вспышки звезд, ослепившие лунную ночь, тупой удар в руку, чей-то вскрик у сарая: «Ой! Ранило!» И во всем этом хаосе осталось ощущение пальца, преодолевающего упругость спускового крючка.
«Она не верит, что я мог. Яблочков как-то сказал: от любви до ненависти один шаг. Она поймет все — и возненавидит меня. Я ведь для нее тоже странная случайность».
— В Книге Судеб не должно быть записано наше несчастье, о любящая одного из нас женщина с глазами лани, затронувшая у всех нас место восхищения своей красотой! — с задушевной утешительностью, без шутовства, певуче отозвался Эльдар. — Не верьте, Нинель, в несчастье, забудьте окаянное уныние. Какие чудесные христианские слова я вспомнил! «Вот я повелеваю тебе: будь тверд и мужествен, ибо с тобой Господь Бог твой — везде, куда ни пойдешь». Можете взять из этой формулы только начало. Вы можете. Вы сильная. Вы красивая. А красота спасет мир.
«Это он говорит и Нинель, и мне. Ободряет меня, считает, что я спас ему жизнь. „Ты мне как отец“. Но что же произошло со мной? Как будто слезы душат, застряли комком в горле — не проглотить…»
— Перестаньте, Эльдар! Оставьте в покое Достоевского и все ваши пошлости о красоте! — взмолилась Нинель, по-прежнему стоя с руками за спиной у стены, придавливаясь затылком к паласу. — Вы, как и Роман, лишились разума. Говорите о Боге и молчите о самом ужасном! Как будто вы и Роман преклоняетесь перед тем, что сделал Александр и все вы! Но что тогда делать мне, если я понимаю, что произошло страшное, которое вам никто не простит?.. И это назовут — убийство бандой Кирюшкина? Лучше спросите у Бога, Эльдар, зачем же случилось такое безумие?
Была минута, когда Александр почувствовал, как его окатил леденящий холод, тупо забивший грудь, как тоска. Он с преодолением взглянул на Нинель, она поймала его взгляд и отвернулась, прижимаясь щекой к паласу. А он, не найдя решимости возразить, объяснить то, что не поддается объяснению, сознавал, что рушится что-то и нет сил сдержать это разрушение. Он опять подумал о случайности в своей и чужой жизни, о чем думал прошлой ночью, хотел сказать ей спасительную расхожую фразу: «От судьбы не уйдешь, Нинель», — но не сказал ничего, так как фраза эта показалась ему никчемной, оглупляющей все, что было и могло быть.
«Что же будет дальше между нами? — подумал он и едва не застонал от жаркой боли в висках. — Что бы со мной ни было, это кончится ничем… почти то, что было с Вероникой».
— Нинель, я могу вам помочь, — тускло проговорил Эльдар. — Я живу на Лужниковской, рядом с заводом. У нас одна комната в полуподвале, тридцать метров. Большая. Отец работает дворником. Ему дали жилплощадь на пять человек. У меня две сестры. Заранее скажу: отец и мать согласятся принять в семью шестого человека. Отец любит, когда за столом сидит много родных. И если Саша…
— Нет! — вскрикнула Нинель и метнула осерженный взгляд на мигом погасшего Эльдара. — Замолчите, провокатор несчастный, или я запущу в вас туфлей! Замолчите сейчас же с вашими дурацкими намеками!
Она оттолкнулась от стены, упала в кресло, вызывающе заложила ногу за ногу, помотала на весу остренькой туфелькой.
— И все же буду сказочно благодарна, если вы договорите, Эльдар. Я слышала: «и если Саша»… А дальше? Пожалуйста, продолжайте! — потребовала она, наслаждаясь едкостью своего ласкового коварства. — Я — вся внимание, о альтруист правоверный!
И Эльдар, розовея скулами, тоже поспешил сказать не без вразумительного яда:
— И побритому ежу ясно — вам было бы спокойнее и безопаснее находиться подальше от банды Кирюшкина, как вы нашли нужным сказать, о царица очей моих! Саша, прости меня, длинноязыкого! Слово «банда» вызывает у меня сплошной хохот! Меня просто разносит от смеха! Нас хотят превратить в куриный помет даже прекрасные женщины!
— Останови грубый треп и верхоглядство, Эльдар, — пробормотал Роман, мрачно копаясь в бородке. — Ты далеко зашел в болтливом непотребстве, иронист. После войны мужчины не имеют права наносить обиды женщинам, иначе они взбунтуются против нашей озверелости… А может, действительно нас считают бандой?
И Эльдар рискнул сказать в горячности несогласия:
— Хорошо, что тебя не слышит Аркаша, мой добрый христианин! Он нарушил бы всякое благоприличие в словах! Мы — не банда! Мы — фронтовое товарищество! Нам Господь знамение подал достойно судить нечестивцев!
— Что-то я устал, — проговорил Александр, уже не слушая обоих, правой рукой поглаживая теплый бинт, стягивающий левое предплечье; этим поглаживанием раны он унимал внутреннюю дрожь от расползавшейся по всему телу глухой боли, от этой неопределенной тоски, незнакомой раньше. «Да, все с Нинель кончится ничем…» Выпитая водка подействовала только сейчас, стало жарче, капельки пота защекотали лоб. — Попрошу тебя, Эльдар, немедля зайди к моей матери на Монетчиков, — заговорил он, намеренно выделяя слова не то мягким приказом, не то просьбой. — А потом в госпиталь на Чистые пруды. Найди там доктора Яблочкова Михал Михалыча и скажи ему, что я огнестрельно ранен в драке, о чем Анна Павловна не должна знать. И попроси прийти его сегодня по адресу Нинель, пока я здесь.