Мы осторожно маневрировали по разрушающимся коридорам библиотеки. Пол обсерватории под нами все сильнее содрогался от новых подземных толчков, части конструкции отваливались, падая на пол с гулким металлическим эхом в метре от нас. Нам удалось покинуть обсерваторию как раз в тот момент, когда внешние стены обсерватории уже начали медленно оседать и прогибаться под собственной тяжестью.
Как только мы удалились на безопасное расстояние, конструкция обсерватории окончательно сдалась, рухнув в гравитационный колодец вулкана, вызвав грандиозный всплеск огненных искр.
***
Какое-то время я простояла в одиночестве, сквозь радугу слез вглядываясь в постепенно угасающее в дали зарево пламени, где когда-то стояла обсерватория, не чувствуя ничего кроме опустошения.
Вдруг я ощутила на своем плече тяжесть чьей-то морщинистой руки.
— Не стоит упрекать себя. Ты приняла единственно верное решение, пусть сейчас тебе жаль, что ты уничтожила свое детище.
— Я знаю, профессор... Я знаю... – вытирая текущие по щеке слезы, сказала я. – Но от этого мне, как ни странно, все равно нисколько не легче... Я сделала слишком много того, о чем сейчас очень сожалею, но все равно ничего больше уже не вернуть...
— Он простит тебя, – ответил он. – Если действительно любит, то простит.
— Я бы себя не простила...
Барнс мягко улыбнулся, смахнув слезинку с моей щеки.
— Любовь, моя дорогая, не про прощение, а про понимание и принятие человека таким, какой он есть.
— Я не знаю, что я за человек... – мотнув головой, призналась я. – Всю свою жизнь я жила только логическими категориями, а не чувствами... А когда впервые с ними столкнулась, все это привело к катастрофе...
— У тебя еще очень много времени в себе разобраться! – улыбнувшись, воскликнул он. – Первый шаг к этому ты уже сделала.
Сумрак ночи уступил свое место мягкому свету рассвета. Два солнца на горизонте лениво начали свой постепенный подъем, рисуя пробуждающийся после сна пейзаж оттенками золота. Пройдя по каменистому склону, мы оказались на равнинном плато, где нас уже ждал знакомый черный эликоптер.
Увидев нас, пилот вылез из кабины. Черная кожаная летная куртка на нем слегка помялась после бессонной ночи, но целом весь его образ был как с обложки журнала GQ.
— Я был здесь неподалеку, – сказал он. – И подумал... Вдруг вам понадобится моя помощь?
— Не притворяйся, Джейк... – нарочито обиженным тоном произнес Грэг. – Мы все уже знаем, жалкий обманщик!
Он смущенно опустил взгляд, и непослушная прядь светло-платиновых волос упала на красивый, загорелый лоб.
— Ну, так вас все-таки подвезти? – улыбнулся он.
— Профессор, вас подвезти? – обернувшись, весело спросил Грэг.
— О! Это было бы очень чудесно, милый друг! Это было бы чудесно! – Прихрамывая, направился к эликоптеру Барнс.
Винты эликоптера начали шумно вращаться, разгоняя мощным вихрем еще прохладный с ночи воздух.
— Марк? Ребекка? – садясь в кабину, крикнул Грэг.
Я обернулась к стоявшему позади меня Марку, которому, казалось, было неприятно даже смотреть в мою сторону.
— Я понимаю, что мне нет оправдания... – перебарывая не поддающийся мне голос, произнесла я. – И я даже не надеюсь, что ты когда-нибудь сможешь меня простить... В свою единственную защиту могу сказать, что тогда, той ночью... Я тебя не обманывала... Я говорила от чистого сердца.
— Ну, так вы летите? – послышался нетерпеливый голос пилота.
— Да... – со вздохом сказала я, срывая с шеи свою серебряную цепочку и укладывая ее в его холодную ладонь. – Наверное, я больше не имею права ее носить...
Вместе с цепочкой на его ладонь упала соскользнувшая с моей щеки слеза. Слегка вздрогнув от этого внезапного прикосновения души, он бросил на меня удивленный взгляд, но ничего не ответил, и я молча направилась к эликоптеру, который яростно рыча своим мотором, тут же взмылся вверх.
Не в силах сдерживать текущие ручьем слезы, я стащила с себя в кровь растеревшие кожу босоножки, и, прислонив голову к иллюминатору, бросила последний взгляд на медленно исчезавшую в дымке тумана поляну. Покрытая густым облаком дыма, она напоминала голову огромного великана.