— Да что же такого особенного в этом Нептономикроне, что его все так хотят заполучить любыми, даже самыми гадкими способами? – недоуменно спросила я.
Барнс с Марком снова странным образом переглянулись, после чего Марк снова взял слово:
— Нептономикрончик наш не так прост, – с усмешкой ответил он. – Это не просто универсальный язык Вселенной, он может менять материю реальности на квантовом уровне. Тот, в чьи руки он попадает, будет обладать огромной властью не только над нашей галактикой, но и над всем миром вообще.
— Разве под силу все это обычной книге? – недоверчиво спросила я.
— Как лингвисту, я думаю, тебе не доставит это большого труда самой это объяснить... – снова вступил в разговор Барнс. – Назови все функции языка согласно классификации Якобсона?
Удивленно повернув голову, я удивленно посмотрела на профессора, не напекло ли ему за время сегодняшней жары голову, но, наморщив лоб, начала вспоминать свою университетскую программу по языкознанию, что оказалось не таким уж простым занятием.
— Эмотивная, конативная, – начала перечислять я, загиная пальца на руке, чтобы не запутаться, – коммуникативная, фатическая, метаязыковая, поэтическая...
— Еще одну забыла.
— Еще одну?
— Да, седьмую функцию языка.
Ответ профессора ввел меня в легкий ступор. Я не могу про себя сказать, что помнила абсолютно всю университетскую программу, но относительно теории Якобсона все вроде было достаточно ясно. Его классификация включала в себя шесть основных функций языка. Модель Якобсона в различных ее вариациях успешно применялась в лингвистике как для анализа функций языка в целом, так и для анализа функционирования отдельных единиц языка, производства речи и текста. Эмотивно-экспрессивная функция была сконцентрирована на адресанте, ее целью было прямое выражение отношения говорящего к тому, о чем он говорит.
Конативная функция была ориентирована на адресата. Референтивно-коммуникативная функция соотносилась с предметом, о котором велась речь. С помощью фатической функции устанавливалась необходимость продолжения или прерывания коммуникации с реципиентом.
Метаязыковая функция устанавливала значения высказывания с помощью определения единообразия кода.
Поэтическая функция, единственная от всех остальных, направляла внимание на сообщение ради самого сообщения, а не ради других компонентов коммуникации.
Я задумалась, с усилием вспоминая что же я могла упустить. Наконец, меня озарила неожиданная догадка. Да, действительно, в одной из его работ также упоминалась еще одна весьма любопытная функция, о которой не так часто упоминали учебники по языкознанию.
— Заклинательная? – неуверенно произнесла я.
— Да, магическая функция языка, – кивнул Барнс.
— М-м-м... А что, лингвисты на полном серьезе тоже верят в... магию? – улыбнулась я.
— Вообще-то, отношение к слову как к магической силе не я придумал, – возразил Барнс. – Оно основано на неконвенциональной трактовке языкового знака, другими словами, представлении о том, что слово – это не просто условное обозначение предмета, но и его часть, поэтому произнесение чьего-либо имени вслух может вызывать физическое присутствие того, кто им назван. Этот магический язык обычно разрабатывается для воздействия на правое полушарие головного мозга. Тот самый отдел головного мозга, где и без того господствуют все наши бессознательные и неосознанные процессы, поэтому мы обычно не замечаем этого воздействия и склонны так скептично к нему относится.
Не случайно в истории самых разных фольклорных традиций первые поэтические произведения восходили именно к магическим текстам. Причем дело здесь не только в первичном синкретизме различных форм общественного сознания. В основе как магии, так и поэзии лежит метафора. В магическом заклинании, например, сравнение — это смысловой стержень магии, путь от «действительного» к «желаемому» и средоточие всех «чар». Именно метафора — тот универсальный генератор смыслов, который служит главным инструментом проникновения в тайны вещей и главный фактор языковой выразительности.
— А-а-а, – начала понимать я. – Что-то типа НЛП?
— На самом деле нейро-лингвистическое программирование придумали задолго до Гриндера и Бендлера, еще в древнем Шумере, – кивнул Барнс. – Древний шумерский ур-язык позволял «программировать» функции мозга с помощью особых звуковых стимулов в сочетании с вложенным в него мысль-вирусом, изменявшим структуру ДНК. С помощью этого языка жрецы вводили в умы населения нужную им информацию и отсеивали ненужную.