- Опять струсил? - спросило чудовище, и Аракелов ничуть не удивился - ни тому, что оно говорит, ни тому, что говорит оно голосом Жорки Ставраки.
- Нет, - сказал он, спрыгнул в воду и, отведя ствол лазера в сторону, примостился рядом с чудовищем. Ему было весело. - Маска, маска, я теб знаю.
- Ну и знай себе. Ведь ты же не пошел…
- Я пошел. И сделал. Без меня «Марта» ничего бы не смогла.
- Да, - по-свойски подмигнуло существо, и Аракелов впервые удивилс по-настоящему: он никогда не слышал, чтобы спруты мигали. - Да, ты пошел вторым. Вторым уже не страшно…
- Я пошел бы и первым.
- Бы… Существенная разница. Ты просто испугался, дружок.
- Нет. Я боялся, пока не знал. А когда узнал, перестал бояться. Я теб знаю. И не боюсь.
Спрут помолчал, играя лазером, потом насмешливо спросил:
- А кто тебе поверит?
- Поверят, - ответил Аракелов, но прозвучало это у него не слишком уверенно. - А не поверят - плевать. Я-то знаю.
- Вот и расскажи это своим там, наверху. Посмотрим, поверят ли они.
- Поверят. Потому что знают меня. А я знаю тебя.
- Не знаешь. - Чудовище расхохоталось. Смотреть на хохочущий роговой клюв было жутковато. - И никогда не узнаешь.
Аракелов заметил, что оно стало как-то странно менять форму, расплываться. Так расплывается чернильное облачко каракатицы.
- Знаю. Ты сероводород. И мне на тебя наплевать.
- Нет, дружок. Я - пучина. Сегодня я сероводород, ты прав. А завтра? Я сама не знаю, кем и чем буду завтра. Как же можешь знать это ты?
- Ничего, - сказал Аракелов. - Теперь я тебя всегда узнаю. Всегда и везде.
- Посмотрим, - хихикнуло облачко сепии, окончательно расплываясь, растворяясь в сгустившейся вокруг тьме. - Посмотрим… А пойдешь ли ты еще хоть раз вниз? Разве трусы ходят вниз? И разве их пускают сюда?..
- Пойду! - заорал Аракелов, бросаясь вперед, на голос. - Вот увидишь, пойду!
Он сделал мощный рывок, но голова уперлась во что-то холодное, жесткое, и он проснулся.
Было совсем темно. Значит, проспал он долго и уже наступила ночь. Он лежал на боку, упираясь лбом в холодный пластик переборки. Хотелось пить. Аракелов повернулся и сел. И тогда увидел, что за столом кто-то сидит. Кто - разобрать было невозможно: из-за плотно зашторенного иллюминатора свет в каюту не проникал. Он протянул руку к выключателю.
- Проснулся? - Это была Марийка.
- Ты? Здесь? - От удивления Аракелов даже забыл, что собирался сделать.
- Да… - В голосе ее прозвучала непривычная робость. - Понимаешь, мне нужно было увидеть тебя первой. До того, как ты увидишь других. Вот я и пришла.
Аракелов ничего не понимал. Голова спросонок была тяжелой, может быть, из-за снотворного. Он протянул руку и нащупал часы. Поднес их к глазам: слабо светящиеся стрелки показывали почти полночь.
- Ты не хочешь разговаривать со мной?
- Сейчас, - хрипло сказал Аракелов. Он пошарил по столику: где-то должен быть стакан с соком. Он всегда в первую ночь после работы внизу ставил рядом с постелью сок и, просыпаясь, пил. Это так и называлось; постбаролитовая жажда. Ах да, спохватился он. Зададаев… снотворное… Значит, соку нет. Но стакан неожиданно нашелся. Ай да Витальич! Кисловатый яблочный сок быстро привел Аракелова в себя.
- Саша… - Марийка подошла, села рядом. - Ты не простишь мне этого, Сашка, да?
- Чего? - не понял Аракелов. Он обнял Марийку и вдруг почувствовал, что плечи у нее мелко-мелко вздрагивают. - Да что с тобой?
Марийка откровенно всхлипнула.
- Я так и знала, что не простишь…
- Ничего не понимаю! - Аракелов растерялся.
Марийка подняла голову.
- Значит, ты не знаешь? Тебе не сказали?
- Да чего?!
- Сашка, это ведь я…
- Ты?! - Все сразу встало на свои места. Перед Аракеловым мгновенно возникла залитая солнцем палуба и Марийка, томно раскинувшаяся в шезлонге… «Мне в «Марте» посидеть надо, на следующей станции она по моей программе работать будет». И зададаевские умолчания и увертки стали ясны. Эх, Витальич!..
- Значит, ты… - повторил Аракелов.
- Да, - сказала Марийка. - Понимаешь… Это все так получилось…
- Понимаю, - Аракелов отодвинулся от нее и оперся спиной о переборку. Ему было больно от обиды и обидно до боли. - Дух струсил, надо нос ему утереть. Понимаю.