— Ничего не пойму, твои или нет, что у меня забыли?
— Внучка твоя пришла, Ада, ты же её с пеленок растила, сито вместо башки.
— Не знаю я таких, сегодня только пенсия была, гони в шею.
— Нужны ей больно эти копейки, посмотри только, ты ей обходишься в две пенсии, а то и больше.
Молчание, звук телевизора делается громче и на кухню медленным шагом проходит Клавдия, озираясь на покупки.
— Благотворитель?
Перебираю в голове истории, с яркими эмоциональными всплесками. Они выстраиваются в голове наподобие архивов: детство, юность, начало взросления и медленное забвение. Память, впрочем, не теряется полностью, в тихие тоскливые вечера, бабушка говорит, что голова становится слишком легкой и пустой, да так, что слышно сквозняк между ушами, и чувство страха нагнетается от мнимой неизвестности.
— Бабуль, забыла тебе напомнить, перед Людой извиниться за песок и дверь.
Клавдия шикает, лицо её густо краснеет, губы поджимаются в виноватой кривой улыбке, но уже поздно, громкость телевизора подает до нуля.
— Адочка, дочка, ты про что говоришь? Напомни-ка старой, пожилой женщине, — баба Люда уже направлялась к нам.
— Молчи, внучка, шутка это была, не стоит старой знать об этом, — ехидные глаза бабушки сверкают.
— Я уже и так поняла всё, Клава, что твоими кривыми руками сделано. Зачем на меня порчу наводила, признавайся! — Соседка встаёт в проёме, ожидая, что мы будем вырываться наружу.
— Потешиться над тобой, башкой глупой.
— Не надо, Клава, я же всех бабок оббежала тогда.
— Да? И что они сказали?
— Порча на смерть, вот она дружба твоя. — Для эффектности она грозит кулаком в воздухе.
— Порча, порча, все уши мне тогда прожужжала. Не было. Воском вон, Ада на двери каракули нарисовала, а песок из лотка кошачьего.
Баба Люда проходит, отодвигает себе стул, поправляет цветастый халат и садиться. Губы её подрагивают, глаза наливаются кровью.
— Поверила она в древние иероглифы на двери, башка ты дырявая, ели тебя от этих псевдо ведьм уберегла.
— Призналась бы, и не пришлось.
— Смотрю на вас, и Юльку вспоминаю, что-то на телефон она не отвечает.
— Видела, Юльку твою, с фингалом ярче лампочки. — Баба Люда переключается от обиды до готовности обсуждения новых новостей.
— Как это с фингалом?
Глава 11
— Юля, я ведь не уйду. — Протягиваю и усаживаюсь под дверью подруги. — Открывай, пока я петь не начала. Помнишь, как в караоке у меня микрофон отобрали, вот и думай, как долго твои соседи будут терпеть.
Прислушиваюсь, различая звук торопливых шагов по липкому линолеуму, потом выдох у самой двери. Молчит партизанка, ждет, когда я уйду, только не в моих планах безлико уходить. Привычный хруст правого колена Юльки разносится провалом по подъезду. Присесть она решила и себя же выдала, но всё молчит.
Нужно вывести её, надавить на больное, иначе соседка снова полицию вызовет, и мне придётся ретироваться на час, другой.
— Какую бы выбрать? Может твою любимую? — Набираю в грудь воздуха, и громко запеваю. — Запахло весной, метелям отбой, хозяин седой, ворота открой.
Юля рычит досадливо и дверь открывает. Так быстро?
— Ты же знаешь, что я её ненавижу! — Она впускает меня внутрь, прикрывая виски распущенными прядями. — Когда у отца в машине ломалась кассета он заставлял меня её петь.
— Не прячься уже, тебя старая гвардия спалила.
— Баба Люда?
Киваю.
— А у тебя что?
— Мизинец повредила, ничего важного.
Левый глаз Юльки распух, сиренево-синяя шишка закрывала его собой, оставляя только узкую щель. Юля хмурится, морщит нос и щель вовсе пропадает, превращая подругу в циклопа.
— Вот тапочки, проходи, — моё внимание её смущает, отчего она держит голову, как бы уводя немного вбок.
— Ты не отвечала на звонки, у тебя уже третья стадия или ещё вторая?