Он качает головой в сторону учебников, и это помогает мне прийти в себя. Я понимаю, что сейчас не время и не место для таких переживаний, и снова закрываю в себе эту дверь, не позволяя утащить меня за собой.
— Отец выбрал за меня, а я не хотела его разочаровывать, пока от моего нежелания, меня не поперли с учебы за долги. — глина в руках становится твёрдой, видимо, я долго сижу, сверля глазами грудь Заира. — А что у тебя?
— Отучился на инженера, нужно было поддерживать строительный бизнес отца.
— Неплохо, я думала, ты шашлычной заведуешь. — смеюсь, осознавая абсурдность стереотипов.
— Старая шутка, но шашлыком тебя когда-нибудь угощу.
Заир протягивает мне мягкий кусок глины. Продолжаю лепить подобие лица, которое я оттачиваю несколько месяцев, но оно всё равно получалось кривым.
— Почему ты не хочешь жениться? У вас же это впитывается с молоком матери — восемнадцать есть, пора и честь знать.
— Всему своё время и этот выбор хочу сделать сам, а не придумывать тысячу оправданий, чтобы не знакомится с очередной подобранной девушкой. Мне нужна супруга со стержнем.
— У твоей матери стержень покруче многих, значит и у других девушек…
— Да, только отцу выбирали другую невесту, а с мамой он сбежал в Россию.
Вот уж новости! Знала бы я это тогда, по-другому бы строился наш разговор с его родственниками. Недовольно оглядываю глиняную голову и сминаю её в кусок.
— Супруга со стержнем, — передразниваю Заира, изображая акцент. — Любишь, когда тобой командуют?
— Люблю правду и взаимопонимание. — поправляет.
Глава 16
Старенький двор с годами пустеет, детская площадка ломается без должного ухода, со временем убираются турники, горки, вместо них остаётся песок и растущая парковка. Люди уподобляются тому же, меньше улыбок, внимательных, любознательных умов, любовь к жизни увядает, все больше становится тревог, забот, равнодушия и болезненной погруженности внутрь себя. Серый становится оттенком не только старых сооружений, выцветших стен и дорог, он делается центральным. Яркие цвета теперь же слишком вычурные, тяжелые.
Тихое постукивание в дверь, перед тем как открыть, маленький ритуал, который должен успокаивать бабушку, судя по всему, уже не работает.
— Ироды, повадились в мою квартиру таскаться, — конец клюшки устремляется между моих глаз. — Я вас всех изведу.
— Бабуль, тебе надо было охранником работать, а не фармацевтом, — убираю палку от своего лица, пока та не упирается мне в грудь.
— Прознала про меня, прежде чем идти, — старая шагает вперёд, орудуя клюшкой как индеец посохом во время ритуала. — Не на ту напала. Я ещё в советское время на рынке палатку держала, таких, как ты, ссаными тряпками отгоняла, без помощи и крыши.
— Ба, я же помню всё, — ставлю пакет, разуваюсь, всё ещё находясь под прицелом. — Помнишь? Было моё день рождение, ты торт испекла, а когда отец не пришел, начала отвлекать историями.
Клавдия не реагирует.
— Вот, например, — массирую виски, вспоминая тот вечер. — Отцу, когда двадцать было, он нарвался на хозяина кафе «Прага». Ты его тогда месяц на даче укрывала, чтобы его в лесу не закопали.
— Хорошее было время, — бабушка убирает палку, упирается о неё руками и улыбается, — я его тогда в багажнике из города вывозила. Кто бы мог подумать, что у этого проклятого коммерсанта подвязки есть.
— Видишь, откуда бы я это могла знать.
— Ты мне зубы-то не заговаривай!
Машу на неё рукой, подхватываю пакет и направляюсь к холодильнику. Я так могла простоять ещё час, а то и два, пока она соизволит сложить два плюс два. А меж тем, нужно было ещё что-нибудь приготовить.
— Вспоминай, давай. Ленты ты любила мне в школу повязывать, бирюзовые, и под цвет сумку себе купила, чтобы мы гармонировали.
— Сумку помню, — Клавдия усаживается на диване, с недоверием поглядывая за моими действиями.
— А помнишь, когда я в школе подралась с Сашкой Ерёмичевым, его мать приехала со мной разбираться, а ты её этой же сумкой огрела.
— Вспомнила, — лицо Клавдии озаряется, морщинки по-доброму заигрывают у её глаз. — У меня тогда кирпич в сумке был, хотели же с тобой поделку делать на конкурс.