Не хочу сталкиваться с таким, больше никогда. Хватит и того, что Стас всё видит. Себя машинально выше меня ставит, вот же смех, сам то это замечает?
Разворачиваю свёрток Заира, шашлык в лаваше. Ухмыляюсь. Не забыл, обещал угостить и вот. Кусаю, мясо во рту тает, сливочно-пряный соус обволакивает и становится вершиной блаженства. Вкусно.
— Вон, как смотрит, как тут не подавиться? — Отец ставит тарелку на журнальный столик, бабушка бьёт его по спине, так сильно, что глухой удар разносится по комнате. — Куда так сильно? Убьёшь.
— Такие, как ты, Вовочка, не подыхают, ещё Аду переживёшь, — Бабушка устраивается рядом, гладит меня по голове.
— Бабуль, я там перекинула на лечение и продукты, а то этого проглота не прокормишь. — кладу голову на её колени, и становится спокойно, все мысли, чувства останавливаются, встают на паузу, я могу от них передохнуть. — Надо будет с тобой сходить в больницу, а то ты все, то с отцом, то с бабой Людой.
— Не стоит, родная моя, с бабкиными болячками таскаться.
Отец дрыгает руками, что-то изображает, пока бабушка не кидает в него подушкой.
— Как сама знаешь. – машет рукой.
— О чём он?
— Не знаю, я внимания уже не обращаю.
Мы смеёмся. Хорошо становится на душе, приятно, именно так, как нужно.
Глава 29
В детстве я пришла к выводу, что плохие мысли притягивают плохие события, как груз что материализуется в пространстве и бьет по голове с небольшим опозданием. Потом поняла, теория была неверной, человек и без лишних размышлений может загнать себя по уши в дерьмо, а мыслями так вообще убить. События и мысли, разделяет их только ожидание, от чувства вины, от проступка, покаяния, и прочей ереси, что было придумано для того, чтобы делать несчастным каждый день.
Почему я думаю об этом с утра? Наверное, я жду обратного, нахожусь в непонятном ожидании, словно интуиция шепчет: «Скоро что-то случиться и ты сожрёшь себя с потрохами». Голова гудит, пальцы покалывает от онемения, я думаю лишь о том, чтобы этот карточный дом не развалился, меня не завалило его стенами, или я смогла бы вовремя выбежать. Со Стасом временно улажено, с Заиром разобралась, бабушка на лечении. Отец? Ведь он обещал закодироваться, но это чувство томительной тревожности нарастает.
Сжимаю веки и открываю глаза, черные пятна пляшут на белом потолке. Борзини мнёт лапками край одеяла, разворачивается ко мне и устраивается под боком.
— Бжиг Блааагииии, — сонная морда, пушистая щека примялась, а когда раздаётся телефонный звонок кот даже головы не поднимает.
— Привет, — отвечаю бодро, мягким голосом.
— Привет, — в трубке разносится шумный выдох, продолжать Стас не решается.
— Отец?
— Да, и в этот раз всё несколько сложнее.
Ухмыляюсь тому, как я учусь чувствовать отца на расстоянии, вернее его выходки. Глажу Борзини по спине, он мурлычет, это мало меня успокаивает, но ему, похоже, нравится.
— Он что-то на стройке с прорабом не поделил, ночью закатал инструменты в бетон.
— Ночью? Может это и не он был.
Как же ловко я цепляюсь за слова. Говорю так, будто имею представление о его делах, отчего-то меня уже трубно удивить. Жизнь отца для меня далека, да и он не спешит делиться.
— Камера всё засняла, заявление написано. — Вот и вердикт. — Я в отделении, ребят попросил дать день, чтобы уладить.
— Спасибо, Стас, спасибо тебе большое. — неловко от его чувств ко мне, от постоянной помощи. — Мне хватит одного дня.
— До восьми они должны забрать у следователя заявление.
— Я поняла, скинь адрес и, — молчу, разбираясь в себе, хочу ли я это знать, да, определенно, — как отец?
— Его не нашли.
Сбрасываю звонок. Что мне им говорить? Будут ли слушать? Ощущение малозначимости давит, будто я бессмысленно трачу силы, бьюсь головой, но ничего не меняю. Переполох застаёт меня горечью осознания, проблеск, что всегда был на поверхности, но сейчас явственно становится понятен.
«Мне было бы лучше без такого отца».