Равнодушно встречаю проплывающие мимо здания, одно за другим, серые, большие, лишенные ярких красок и очарования. Магазины, пёстрые, с многообещающими вывесками, которые гипнотизируют маркетингом, лишая права выбора и людей, что брели в мыслях, двигая ногами. Как-то бабушка мне сказала после церковной службы, что ангелы вешают на людей грузики, на спину, голову и плечи, они проверяют тело и разум и, судя по всему, голову мы опускаем первой.
— Ты с адресом напутала, — Заир берёт в руки телефон с навигатором и повторно ввёл адрес.
Двухэтажное бетонное здание, с почерневшими стенами и синей вывеской у самой крыши «Автосервис 24». Железная лестница сломана, грузовые ворота покосились внутрь, удерживаемые нижними петлями, дверь левее приоткрыта. Окна разбиты.
— Нет, всё верно, я сейчас вернусь — выхожу из машины и направляясь в двери.
Останься в машине, прошу, Боже, если ты есть, помоги мне хоть сейчас! Выведу отца через запасной выход, отправлю домой, а потом вернусь, обещаю, я больше никогда не буду тебя подводить, ты меня слышишь?
Щелчок сигнализации обрывает молитву, Заир нагоняет меня у ворот, и спешит пойти вперёд. Чёрт, ладно, тогда пусть его там не будет, лучше у бабушки.
Скрип двери, запах сырости и пыли наполняет лёгкие. Заир держится меня позади, за спиной, это раздражает, и одновременно пробуждает забытые чувства. На минуту мне приятно ощутить себя под защитой, поддаюсь, касаюсь пальцами его плеча, и одёргиваю руку. Мне непривычно ощущать притяжение, потребность в ком-то настолько сильно, что руки двигаются сами собой, словно нет никаких противоречивых мыслей, а вместо них только простые движения. Заир ловит мои пальцы, слегка их сжимает, уголки его губ приподнимаются.
Расцепляю руки, отхожу в сторону. Как током прошибает, стоит только этому запаху коснуться меня, проникнуть под кожу, становится дурно.
Едкий, липкий алкоголь сжигает людей, заставляет их тела разлагаться, а сознание плавиться, открывает дверь демонам, что таятся поначалу, боятся показаться, а потом полностью берут управление. Настоящее теряется за ними, прошлое является инструментом болевых точек, а будущее перестаёт что-то значить, ещё маячит, но далеко, пока всё полностью не растворяется в этой зловонной жижи, что когда-то было человеком.
Заир подходит ближе, вглядывается в человеческий силуэт, манекен в грязной одежде, с подогнутыми к животу ногами, и припрятанной у груди пустой бутылкой, взятую в сладкие объятия. Отец разворачивается к стене, будто пытается спрятать лицо, а может и полностью себя.
— Вставай, — мой холодный голос звучит неестественно, словно принадлежит не мне.
Обида жжёт изнутри, если бы он только попытался, если бы только обратил на меня внимание после смерти матери, если бы отговорил, заставил её лечиться, если бы сделал хоть что-то. Размазня, не смог уберечь ни родных, ни себя.
Перед глазами плывёт от подступивших слёз, стираю их рукавом, под пристальный взгляд Заира.
— Что? Не вписываемся в представление идеальной семьи? Какая жалость, а я так надеялась. — ненадолго становится легче, от этого несдерживаемого выпада, потом хочется прикусить язык. — Прости.
Заир вытаскивает бутылку, ставит её на пол и поднимает отца под руку, хорошенько его встряхивая. Старый мычит, пытается воспротивиться, Заир ещё раз его встряхивает, и тот сразу открывает глаза.
— Ты мне обещал, — только и могу сказать в затуманенные глаза.
— Дочь, ты, а это? — устоять на ногах не может, Заир его снова подхватывает и ставит к стене, тот сразу сползает вниз. — Не могу я, понимаешь? Не могу. Отстань ты уже от меня! Что таскаешься постоянно, слышишь, отстань.
Мимолетное желание разбить бутылку об его голову озаряется вспышкой и тускнеет, он на ногах устоять не может, а я вымолвить и слова.
— Посмотри на это всё, моё детище, сокровище моё, — отец возносит над собой руки, растопыривая пальцы, встает на колени и принимается обнимать стены, да целовать их. — Всё сожжено, всё.
Заир хватает его под живот, не желая больше смотреть на театр одного актёра, и тащит на выход, как бревно, что барахтается и крутится.